Очередная долгая пауза и:
— Хорошо. Изменения внесём сейчас, но в силу они вступят только после выполнения заданий. Когда вернёшь в капище амулеты, уберёшь Ехидну и защитишь тайные знания, — и он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот.
Элла хрипло рассмеялась:
— О, нет! Не на этой бумаге. И не этой ручкой. Всё как встарь. Человеческая кожа. Кровь для подписи и печати. Чин по чину, Павел Сергеевич. Я подожду. Я смогу дождаться, не сомневайтесь.
Начальник снова кивнул и быстро вышел. Наставница и ученица посмотрели друг на друга.
— Разочарована? — негромко поинтересовалась Элла. — Во мне? Да, я старая сумасшедшая ведьма, Мара, меркантильная и расчётливая. Не могу проникнуться проблемами магического мира, когда мой род в опасности. И даже возможность мести Ехидне не цепляет. Везде ищу выгоду, — откинувшись на подушку, она закрыла глаза и улыбнулась: — А ведь я верила… В то, что выйду за рамки договора. И настою на своём. Всегда верила. Жила ради этого.
— И очень жаль, — отозвалась Мара неодобрительно и резковато. — Жаль, что ты не способна помочь… просто так, чтобы спасти. Это оживляет лучше любых договоров.
И она встала, открыла сумку и начала готовиться к ритуалу. Снадобья, артефакты, записи…
— Когда-то, — Элла задумчиво посмотрела на часы, — я была такой же, как ты. Молодой. Задорной. Доброй. Смешливой. Приходя с заданий, я рыдала навзрыд. От чужой боли. Оттого, чем занимаюсь. Я ненавидела свою силу, свою работу и при виде «пациента» давала слабину, жалела заранее. Даже матёрого маньяка. Живой же человек, полный боли…
Она с трудом дотянулась до тумбочки, глотнула из стакана воды и продолжила:
— А мама моя, тогда ещё живая, обнимала меня, утешала и говорила: «Бери боли как можно больше, жалей как можно чаще, плачь как можно дольше. И выживешь». А потом появилась ты. Бойкий родничок в нашем тухлом болоте. И я поймала себя на глупой вере — в то, что проклятье палачей обойдёт меня стороной. Хорошая вера. Светлая. И злокачественная.
Мара молча внимала, сосредоточенно рисуя на полу символы. Жаль, с дочкой не попрощаться, во временную петлю себя не зашить, чтобы обнимать иногда…
— Вера в то, что с тобой ничего не случится, что тебя обойдёт стороной то, что косит остальных, опаснее любой инфекции. Она сгубила больше жизней и сломала больше судеб, чем любая болезнь. И едва не сломала меня. Я вспомнила об этом слишком поздно. Когда на одном сложном допросе забыла поставить стену против чужой боли и обнаружила, что мне всё равно, — Элла помолчала и вздохнула. — Но я по-прежнему мечтаю вернуться к доброте. Бескорыстию. И смеху. С новой сферой и без старой работы. И дай Бог, Мар…