Во-первых, любимый брат теперь служил в сотне, понемногу превращаясь из набитого всяким ученым вздором задохлика в жилистого и не по годам рассудительного мальчишку. А во-вторых, ей только что стукнуло пятнадцать, а это значит, что она стала законной супругой короля баварского Теодона первого, который лишь немного младше ее собственной мамы. Впрочем, это было неважно, потому что его величество и сам не сразу сказал бы, сколько ему лет. Ему это без надобности. Он и читать-то не умел, зато очень лихо бился в тяжелом доспехе, подаренном любимым тестем. Шайки, которые постоянно лезли то из Австразии, то из Алеманнии, то из альпийских герцогств не оставляли времени на праздность. Теодон воевал почти каждый год, а иногда и не по разу. Менялось лишь место, куда он вел свою дружину.

— Я уже должна уехать, матушка? — Умила прижалась к плачущей матери, и сама заревела в голос.

У нее кошки скребли на душе. Своего будущего мужа она видела раза четыре, и никаких особенных чувств он у нее не вызвал. Еще один воин из германцев, каких много в западных землях княжества. Огромный, словно медведь, рыжебородый мужлан, кругозор которого не выходил за пределы войны, охоты и объезда собственных земель. Ах да! Все эти его увлечения в обязательном порядке сопровождались застольями, которые его величество весьма любил, вливая в себя на пиру чуть ли не ведро стоялого меда. Тем не менее, он был широк душой, справедлив и не мелочен, за что подданные своего государя совершенно искренне уважали. На этом его достоинства заканчивались, а потому в делах королевства Баварского творился полнейший бардак.

— Да, доченька! — смотрела на нее сквозь слезы Людмила. — Надо ехать. Ты уже совсем взрослая. Моя девочка станет королевой, подумать только!

— Ты будешь мне писать? — Берислав, который бесшумно подошел сзади, обнял их обеих.

Его отпустили из сотни на день, проститься с сестрой. И для него это было настоящее горе. Никто не понимал его лучше, чем Умила, даже мама. Хотя… От мамы Берислав постепенно отдалялся. Он взрослел, а она была все той же ревностной поклонницей языческой Богини. Берислав считал это очень глупым, только маме не говорил ничего, осторожно обходя эту тему в разговорах. Этот культ давно трещал по швам, судорожно цепляясь за жизнь в лесных весях. Он проявлялся уже больше в привычках и суевериях, ведь христианство, неуклонно наступавшее в городах, превратило язычество в религию деревенщины. Это понемногу становилось немодным. И лишь князь мог позволить себе быть выше этого. Он категорически плевал на чужое мнение и не крестился из каких-то своих, никому не понятных соображений. Самослав открыто почитал святого Георгия-змееборца, который потеснил воинского бога Яровита и уже почти слился с ним. Потому-то он был своим и для язычников, и для христиан, не отдавая предпочтения никому.