Борт грузовика сплющило мощнейшим давлением. В разные стороны полетели оторванные части изуродованных тел. Хрипели. Орали. Рыдали.

Два санитара в кровавых халатах сами оказались в зоне разрухи. Один нес половину руки, второй пытался засунуть раненому вывернутые наружу кишки. Зрелище было настолько отвратительным, что меня едва не стошнило. Гул закладывал уши — к нему примешивались звуки сирен. Огромная труба лазарета, покачавшись, с пылью и грохотом низверзлась на раненых. Те уже не стонали: их поглотили обломки.

В гари и взрывах разрухи Борька заорал в ухо:

— Ну, ты! Веселый интересный! Харэ валяться! Делаем ноги, если не хотим завтра к Гиммлеру.

— Куда? — опешил я, оглушенный взрывами.

Промчались еще санитары с носилками. Земля вздрагивала. Сыпались стекла, лопались балки стен госпиталя.

— Туда! — отхаркивая грязью, повел рукой Борька. — К жилым кварталам. — И придавил голову от взрыва:

БА-АААММ!

— Вскочили! Погнали! — рванул на себя.

В моей голове били набаты. Как в том стихотворении Бородино: «Все смешалось в кучу — кони, люди…»

— Давай, лишенец! — рвал за рукав Борька.

Ну, вдох-выдох — вперед!

В дыму, гари, копоти, мы броском преодолели двор лазарета. Кругом стонали, кричали, звали на помощь. В рекордно короткий срок катапультировались к забору. Там зияла пробоина. Кусок арматуры едва не сшиб мне затылок. Просвистели осколки. Машинально бросил взгляд в небо. Нет. Явно не артиллерия. Где-то там, в вышине, открывались автоматические корзины моих разработок. Десятки роев рвали снарядами землю. Моя технология будущего двинулась воздушной массой на Берлин — чего и боялись в окружении Гитлера.

— В подъезд! — скомандовал Борька.

Оказывается, все мысли пронеслись в голове в то время, как я машинально мчался за ним сквозь разруху. Завалы подъездов зияли черными дырами. Уже начинало смеркаться. Отдуваясь и кашляя, мы вжались в какую-то арку. Пришлось отдышаться.

— У-ух и грохнуло, бля… — восторженно выдал Борька. — Теперь надо где-то укрыться.

Высунул харю наружу. Мимо промчалась с мигалками машина пожарников. Выли сирены. Из раструбов мегафонов вещал голос Геббельса. Пропаганда работала во всю мощь. Где-то в подъезде с грохотом обвалился кусок штукатурки. Почтовые ящики сорвало с петель. Теперь под ними валялись клочья каких-то бумаг. По дороге промчался грузовик, полный солдат.

— Завалы прибыли разбирать, — Борька вторично высунул рожу. Глянул на улицу. — Машины с жандармами. Тут не пройти.

— А подъезд? — озарила меня догадка. — Подъезд должен быть проходным. Их много в Берлине.