— Да хватит уже обвинять меня в пьянстве! Я прекрасно вижу, как ты смотришь на эту девку, — зашипела мама, указывая на меня дрожащим пальцем.

И всё-таки она пила – запах алкоголя неприятно защекотал ноздри.

— Жень, эта девка – твоя дочь. А вот тебе, наверное, нужно вызвать скорую, и прокапаться, — снова разочарованно-раздраженно протянул папа, пытаясь войти в дом, не задев жену.

Он никогда не кричал, всегда говорил спокойно и уверенно. Мама всегда злилась на его манеру общения, потому что не понимала, когда он говорит ей правду, а когда врёт. А я после некоторых событий, научилась слышать в его голосе эмоции, чему, поначалу, искренне обрадовалась. Да, иногда он меня отчитывал, и я даже чувствовала заботу между строк, но… непонятные жалость и сожаление всегда присутствовали в его голосе, когда говорил со мной. Они настолько мне не нравились, что тепло от его заботы угасало, как уголёк, не имеющий доступа воздуха.

— Прекрати! У нас один ребенок. И он спит сейчас наверху. А с этой, похоже, спишь…— мама резко замолчала, и побледнела, поняв, что сказала лишнего.

Или не лишнего? Отец остановился, и вперился взглядом в маму. А у меня холодок пробежал по позвоночнику, и захотелось заскулить. Как тогда, когда после очередной ее истерики, я сбежала из дома на ночь глядя. Тогда я и обернулась впервые, выпустив наружу дикое желание завыть. В тот раз, я даже боль оборота пропустила мимо сознания. Понимание, что мне всегда достается незаслуженно, что как бы я не старалась, а все равно всегда виновата. Обида и безысходность… В ту ночь, я скулила и выла. Выла в прямом смысле слова – на луну. Только к рассвету обессилев уснула. А проснулась уже собой. Уставшая. Обессиленная. Потерянная. Вроде сама целая, только одежда была порвана, и вся грязная. Я тогда думала, что с ума схожу. Что мне это приснилось. Ведь не бывает так, чтобы человек мог стать волком. А когда меня нашли, слабую и грязную, и отвезли в больницу, папа приехал сразу. Тогда я и начала слышать его по-другому. Правда не понимала сперва. Уже позже научилась распознавать эмоции.

О своем превращении, я не решилась сказать ему, не хотелось его разочаровать, показать себя глупым ребенком верящим в сказки. Я ведь даже не была уверена в том, что действительно превращалась в волчонка. Поэтому говорила, что не помню, что со мной случилось. А вот маме, которая появилась в моей палате через несколько часов, я задала вопрос: “— А оборотни существуют?” Она тогда раздраженно фыркнула, упомянула погоны и что-то ещё, и сказала поменьше смотреть глупые сказки, и я отстала. С тех пор, я начала особенно чувствовать свою ненужность. Мои интересы постепенно угасли, рвение в учебе улетучилось следом, и на меня начали поступать жалобы. Вот за них папа отчитывал меня, проявляя заботу, которой я согревалась. А маме было все равно…