— Заказ готов, — выпалил я, стараясь дышать ровнее. — Стол, лавки, сундуки, полка, всё сделано. Правда лак ещё сохнет, но завтра можно будет всё забрать.

Борзята поднял бровь:

— Ну так завтра бы и приходил. Чего сейчас припёрся, на ночь глядя?

— Мастеру Древомиру худо, — сказал я, и голос мой дрогнул, хотя я старался этого не допускать. — У него пневмония, кашляет кровью. Без лекаря может не дотянуть до утра. Мне нужна плата за заказ и прямо сейчас.

Купец посмотрел на меня, пожевал губами и пожал плечами.

— Ну что тут скажешь? Соболезную. — Произнёс Борзята и повернулся чтобы вернуться в дом.

Человек помирает, а он просто «соболезнует», как будто Древомир уже помер и поздно хоть что-то делать. Я стиснул зубы, подавив желание врезать ему по морде и произнёс:

— Стойте. Я сделал для вас такой стол, которого даже у царей нет. Идёмте, вы должны это увидеть. Если вам не понравится, я уйду и больше не побеспокою.

Что-то в моём голосе, может, отчаяние, может, уверенность, а может, их причудливая смесь, заставили купца обернуться. Он посмотрел на меня, потом на своё тёплое, освещённое крыльцо, потом снова на меня, и я видел, как в его алчном мозгу крутятся шестерёнки. Пройтись пару минут по прохладе потенциально получив прибыль или плюнуть на всё и всё равно получить свой заказ, но уже завтра?

— Ладно, — вздохнул он закрывая дверь в дом. — Пошли, посмотрим, что ты там наваял.

Мы шли к мастерской молча, и я физически ощущал, как от каждой секунды промедления внутри нарастает тревога. Древомир лежит один, кашляет кровью, а я тащу толстого купца через полдеревни, и если ему не понравится стол… Нет. Понравится. Должен понравиться.

Я открыл мастерскую, пропустил Борзяту внутрь и зажёг лучину. Купец вошёл, поморщился от стойкой вони лака и зажал нос пухлыми пальцами:

— Фу, ну и вонища!

А потом он увидел стол.

Лучина осветила столешницу сбоку, и прозрачная «река» из застывшей слизи вспыхнула изнутри, как витраж в готическом соборе. Свет преломился в толще материала, высветил зелёные пятна мха, белые вкрапления коры, россыпь камешков и чёрные полосы обожжённого дерева, и вся композиция ожила, засияла, заиграла так, что Борзята забыв про про всё на свете.

— Это… — начал он и осёкся. Подошёл ближе, наклонился, собирался провести пальцем по поверхности, но я его остановил, так как лак ещё не высох. — Это как? Это что вообще за чудо такое?

Голос его изменился из равнодушно стал тихим, почти благоговейным, как у человека, впервые увидевшего что-то, для чего у него нет слов.

— Понравилось? — спросил я, хотя ответ был написан на его лице.