Петька кивнул и убежал в дом готовиться. Я было направился к дому Древомира, но из-за поворота вывернула компания, при виде которой я мысленно застонал.

Три знакомые рожи. Громила с квадратной челюстью шёл первым, видать хотел вернуть трофейную рубаху которую я носил вместо куртки. За ним семенил Крысомордый, вертя головой на тощей шее. Замыкал тройку Прищуренный, тот что с узкими злыми глазками, похожими на бойницы крепостной стены.

Но сюрпризом стал четвёртый человек. Рядом с троицей вышагивал мужик лет пятидесяти. Коренастый, с окладистой бородой, в добротном кафтане и сапогах из мягкой кожи. На поясе висел нож в кожаных ножнах и связка ключей. Походка была уверенной, тяжёлой, как у человека привыкшего к тому, что при его появлении народ замолкает и вытягивается в струнку. Память подсказала что это деревенский староста.

Компания заметила меня и Крысомордый ткнул в мою сторону пальцем и заголосил:

— Вот он, прокажённый! Руки у него сгнили, чес слов! Я своими глазами видел! Мясо с костей слезает, как кора с гнилого дерева!

— Точно говорю, дядька Микула! — подхватил Громила, кивая так часто, что казалось у него голова вот-вот оторвётся. — Он мне эту свою лапу прям в лицо ткнул! Там такое месиво, что у меня потом ужин обратно полез! А ещё он мою рубаху стащил!

Староста Микула слушал их молча, изредка покашливая. Его лицо выражало примерно ту же степень энтузиазма, с какой прораб выслушивает жалобы стажёров на отсутствие горячей воды в бытовке. То есть близкую к абсолютному нулю. Наконец он поднял руку, и троица мгновенно заткнулась. Авторитет у мужика был что надо.

— Ярик, — позвал староста, глядя на меня из-под кустистых бровей. — Подь сюды.

Я подошёл, стараясь не кашлять. Хотя кашель всё равно прорвался, сухой и короткий, как лай дворовой шавки. Староста окинул меня цепким взглядом с ног до головы, задержавшись на моих руках прикрытых перчатками.

— Ну-ка, покажь руки, — сказал он спокойно, без угрозы. — Эти вот говорят, у тебя там мертвечина сплошная. Давай, сымай перчатки, коли прокаженный, сам понимаешь. Лечить не станем, топай разноси хворь в другом месте.

— Забавно что меня все алкашом кличут, а эта троица так нажралась что небылицы сочиняют похлеще любого пропойцы, — усмехнулся я, снял перчатки и протянул ему обе руки ладонями вниз.

Наступила тишина. Такая звонкая и неловкая тишина, от которой хочется оглянуться и проверить, не остановилось ли время.

Староста наклонился и внимательно осмотрел мои руки. Потом перевернул, осмотрел ладони. Потом снова тыльную сторону. После того как я накопил сорок три единицы живы, кожа на руках практически полностью зажила. Розовые рубцы, сухая кожа, следы порезов от стамески и скобеля, мозоли на подушечках пальцев. Ни одной мокнущей язвы, ни одного воспалённого участка, ни одной кровоточащей коросты не осталось.