Двадцать девятого ноября, в понедельник, мы пошли в отремонтированную после урагана школу, а малыши — в детские сады.

Школьный двор преобразился и облысел. Отдельно стоящее помещение, где проходили уроки труда, так и не восстановили — я это и раньше видел, из окна квартиры Ильи. Очень радовало, что спортзал, куда вложено столько труда, не пострадал.

Вместе с Ильей, Борисом и Яном мы сделали обход, закутанные, как полярники. Юркнули в тепло школы — я даже соскучиться по ней успел. Остановились мы возле расписания, где на листке было от руки написано, что вместо первого урока у нас классный час, да и всего будет четыре урока — все-таки из-за выбитых стекол, забитых фанерой, было холодно.

— Что там мои фотографии? — напомнил Илье я.

Отснятую пленку Илья отнес соседу, который обещал к выходным сделать фото, но не выполнил обещание. Это было не к спеху, просто любопытство подтачивало.

— Говорит, сегодня вечером все будет. — Илья кивнул на расписание. — Можно было еще поспать. Ну что нам Еленочка расскажет? Только время отнимет.

Я признался:

— Так надоело сидеть взаперти, что мне это даже интересно.

К нам подошла Лихолетова. Под мешковатым свитером не было видно, но, судя по уменьшившимся щекам, она похудела. Чуть позже появились Гаечка, Алиса и Кабанов. Заячковская приблизилась к нам, глянула на часы над расписанием и сказала:

— А где все? Забили на уроки?

— Верхняя Николаевка не приехала, — констатировал Илья. — Наверное, автобуса не было.

Посмотрев на дверь, Зая широко распахнула глаза и прижала руки к вспыхнувшим щекам:

— Блин, Желток пришла! В валенках! Совсем мозги у нее всмятку.

Увидев нас, Любка стянула шерстяной платок, скинула бурую шубу — стыдилась, что она напоминает дочь бурлака на Волге. Побежала к раздевалке, чтобы сдать старье и не позориться, но та была закрыта.

— Только не прикалывайтесь над ней, — попросил я.

Следом за Желтковой, которая ожидала издевательств и не подошла к нам, в школу влетела Карасиха с посиневшим от холода носом. Я вскинул руку.

— Катя!

Девушка обернулась, дернула головой.

— Чего?

— Как Санек? — спросил я.

— Дома. Живой. Ниче страшного с ним.

Увидев Шипу и Москву, Катька рванула к подругам.

— Какая же она страшная, — прошептала Зая чуть слышно. — И ни фига не добрая внутри. Пойдем в кабинет, пять минут осталось.

Возле кабинета биологии отирались Райко, Заславский и Семеняк. Их идейной вдохновительницы Барановой не было.

— Наши ряды жидеют! — глядя на меня, произнес Райко и отвернулся.

— Ваши — да, — парировала Гаечка. — Совсем жиденькие. Скоро от тебя, Петушок, все шестерки разбегутся.