Ничего там особенного нет: стекляшка, под ней всякая ерунда — лепестки цветов, бусины и записки, а казалось — клад нашел! Странная в детстве система ценностей. Помню, лазая на свалке бытовых отходов, я нашел кусок синего расплавленного стекла с пузырьками воздуха и травинками, застывшими внутри. Так он был мне дороже, чем коллекция календариков, которые все тогда собирали. Дороже булочки с маком!

Наконец вдалеке показалась оранжевая морда нашего автобуса, и, помахав мне, Илюха побежал домой.

Судьба будто щадила Борю, и в Васильевку мы добрались за час. Выгрузили вещи на остановке и поволокли к бабушке. Борю таким взбудораженным я редко когда видел. Будто ему предстояла встреча с дедом Морозом, который должен был подарить мопед. Если бы не поклажа, он носился бы вокруг.

А вот возле забора бабушкиного дома он энтузиазм подрастерял. Опустил вещи на пол, покосился на меня.

— Не боись, все пучком! — Я толкнул калитку и услышал голоса, доносящиеся из летней кухни.

— Ради детей — это когда в семье обстановка здоровая! — Бабушка будто бы кого-то отчитывала тоном строгой школьной учительницы.

Ей возразили слабым шепотом.

— Да неужели? И поэтому твои дети ушли из дома и не хотят возвращаться даже под страхом расстрела?

И снова шепот.

— Какая семья, Оля, проснись! Все село знает, что он бегает к любовнице! Дети твои знают. Это не семья, это… это уродство! Стыдоба, а не семья.

Мама здесь? Мы с Борисом переглянулись, брат потух и принялся грызть ногти. Я затащил вещи во двор, брата отвел в дом, где Наташка смотрела телевизор. Отек с ее лица спал, глаз открылся, но оно стало фиолетовым.

— Головастик⁈ — воскликнула она, вскакивая с дивана. — Ты как здесь?

— Я не головастик, — огрызнулся Борис и ответил с достоинством: — С бабушкой знакомиться пришел.

— Там мать приехала, — сказал я — о, как Наташка напряглась, прищурилась, будто кошка перед прыжком. — Побудьте пока здесь, схожу разведаю, что там и как.

Идти со мной никто не изъявил желания.

Перед тем, как войти в летнюю кухню, хоть дверь была распахнута, я проговорил: «Тук-тук», — и переступил порог.

Мама, сидевшая спиной ко входу, развернулась.

— Привет, ма, — сказал я, достал из-под стола табурет и уселся между нею и бабушкой.

Лицо у нее было отекшее, красное, нос раздулся, веки набрякли. Бабушка же выглядела невозмутимой.

— Паша, сколько раз говорить, когда взрослые разговаривают — не лезь! — Голос мамы окреп, о недавних слезах говорило лишь легкое дребезжание.

Я вздохнул.

— Вы же обо мне разговариваете? Решаете, хочу ли я кушать или замерз, так?