Наш поселок длиной был километра три-четыре, он делился на две части руслом речки, даже скорее ручейка. На нашей стороне, западной, у подножия горы, был только один многоквартирный дом, наш, и частный сектор с обеих сторон дороги.

Преодолев метров семьсот, я свернул на асфальтовую дорогу, ведущую к дачам, над которой деревья смыкали кроны, словно в дружеском рукопожатии.

Одышка появилась, когда я уже добежал до дачного кооператива, лепившегося к склону холма. Через мост я перешел уже пешком — потому что тут водились полчища условно бездомных псов, миновал три кривенькие хижины и поднялся к нашему участку. Он находился на склоне холма и состоял из трех террас. Соседи посмеивались над родителями, что почва у нас каменистая, не то что у них в низине — но ровно до первого сильного ливня, когда внизу все смыло вместе с хижинами, и дохлых кур собирали по всей деревне.

Калитка не закрывалась на ключ. Все знали, что наш участок принадлежит менту, потому местная шпана не потрошила сарай и не обносила сад, в то время как соседи от садовых воров регулярно претерпевали и летом по очереди жили в хибарах, охраняли свои участки и соседские.

Прежде чем открыть калитку, я обернулся на дачный поселок. Вон в тот небольшой каменный домик на лето приезжала бабушка с толстым внуком, моим ровесником. Он был огромен, неповоротлив и услужлив, а мы всем семейством выманивали у него жвачки за право с нами дружить и почему-то называли Бирючим Островом — это Борька придумал, и нам понравилось. Вообще неблагодарное это дело — дружить с детьми из одной семьи, они чуть что объединяются против общей угрозы: всегда будешь в меньшинстве и виноватым, но мальчика это устраивало. Черт, даже имени его не помню. Ничего, летом восполню пробел.

Ключ от замка, висевшего на сарае, хранился в драных ботинках, стоявших у забора. Я отпер сарай, отодвинул в сторону сваленную в кучу пленку, которой накрывали грядки, загрохотал ведрами, добрался до погрызенных мышами веревок, откопал потрескавшийся кожаный офицерский ремень с бляхой со звездой. Взвесил ее в руке. Дед был боевым офицером, до Берлина дошел, получил три ранения. Умер от рака в восьмидесятом, в пятьдесят семь лет. Мне тогда был год. Может, и хорошо, что он не видит, в каком аду живет его дочь.

Порылся еще и не нашел карабин нужного размера. Не беда, поеду на рынок, куплю.

А вот ремень — что надо. Дед бил фашистскую нечисть, а ремень продолжит его дело, будет бить нечисть местную, но не менее гнусную.

С бабкой Эльзой дед Иван познакомился на фронте, она на два года младше него, служила в разведроте. Суровая, в общем, у меня бабушка. Истинный матриарх. Помнится, я был совсем мелким, когда она грозилась пристрелить отца. Уверен, у нее хватило бы мужества выполнить угрозу.