— Ключ вы мне дали добровольно, и я его приняла. Сегодня вечером, если совет даст мне защиту и снимет приговор, я попрошу вас вернуть мне этот ключ в суде, на ладони, при всех. Если совет откажет — я оставлю ключ у себя и уйду к Мейре. Тогда брак закончится так, как должен был начаться: по моему выбору.

Он молчал. Мизинец его левой руки больше не дрожал.

— Вы обещали, — сказала я, — что не будете приказывать мне молчать. Я проверю это сегодня в зале совета. Если вы при мне и при Торвене Лисе скажете вслух, что подписали приговор, не допросив аптекаря, — я подпишусь под вашим братом как свидетель защиты, а не как жена.

Я поправила сумку на плече и пошла к калитке. Снег под ногами хрустел ровно, по-зимнему, как сухой хлеб. На пороге я обернулась.

— Я не снимаю браслет сама. Я его сдаю в совет, как сдают чужую вещь, потому что он мне больше не нужен. Но звено ваше я оставлю. Пусть оно напоминает вам, что когда-то вы носили на себе чужую тюрьму.

Он смотрел мне вслед. Я знала это, не оборачиваясь. Я шла ровно, не быстрее и не медленнее, чем шла бы к прилавку собственной аптеки, если бы у прилавка меня ждала работа, а не казнь.

Ключ лег ему на ладонь с тем же глухим стуком, что и снимался с гвоздя. Я видела, как его пальцы сжались вокруг металла, и на секунду мне стало жалко этой ладони — она не привыкла держать то, что ей дают добровольно.

— Я не понял одной вещи, — сказал он.

— Одной?

— Если совет откажет, и вы уйдете к Мейре, что будет с вашим делом?

Я перекинула сумку на другое плечо. Снег под ногами уже начал редеть, и калитка виднелась как черная щель в белой стене.

— Дело пойдет со мной, — ответила я. — Я вернусь в «Серый корень», сяду за свою стойку и подам прошение от своего имени, без вашей подписи и без браслета. Совету придется выбирать: слушать аптекарскую помощницу или слушать советника Ворса, который прячется за жрецом.

— Вы думаете, что после отказа совета у вас хватит голоса.

— Я думаю, что у меня уже есть голос. Советам решать, услышат ли они его.

Я толкнула калитку. Петли скрипнули, и этот звук был мне знаком — Мейра всегда смазывала их к зиме, но в этом году у нее не дошли руки. Я шагнула на улицу и остановилась, потому что у фонарного столба, прямо напротив нашей калитки, стояла Лура.

Она была в дорожном платье, без шляпки, с мокрыми от снега волосами. Увидев меня, она не двинулась с места. Я тоже не двинулась. Мы стояли друг против друга, как два зеркала, в которых отражалось одно и то же лицо, только по разные стороны.

— Мирея, — сказала она.

— Сестра, — сказала я. Это было первое слово, которое я произнесла ей за месяц.