Через час раздался стук. Три раза, ровно, как мы условились.
— Войдите.
Дверь открыл не Северин. На пороге стоял Иво Даль с моей запиской в руке. Лицо у него было такое, будто его заставили нести гранату через двор.
— Судья просил передать ответ.
Он протянул мне сложенный вчетверо лист.
«Мирея Лант. По всем трем пунктам — согласен. Свечу пришлю с мальчишкой через десять минут. Трав в доме нет, но я дам распоряжение слугам купить сухой аптекарский набор утром у Брины Котт, если вы напишете список. Право голоса в этом доме я подтверждаю не как милость, а как закон. Северин Орз».
Он подписался снова просто именем, без титула. Второй раз за утро.
— Передайте, что список я составлю, — сказала я. — И спасибо, Иво.
Он хмыкнул.
— Сейчас я знаю только, что у меня в подчинении женщина, которая за полдня заставила судью писать ей как равной. Это хуже.
Он ушел. Мальчишка принес свечу через девять минут, я считала. Я зажгла ее, села за узкий столик у окна, развернула чистый лист и начала писать список трав. Мята, пустырник, кора ивы, сушеная ромашка.
На четвертой строке перо остановилось само. Под окном, во дворе, стоял Северин. Он смотрел не вверх и не на меня, а на собственные руки, сложенные у груди, и медленно сжимал и разжимал пальцы. Я не стала отводить глаза, и он, почувствовав мой взгляд, поднял голову.
Я опустила штору, но свечу не погасила.
— Спасибо, — сказала я. — За ключ.
Он не ответил. Только кивнул.
Я вышла из кабинета, и Иво Даль пошел за мной. В коридоре пахло воском и утренним кофе. Я остановилась у окна, подышла на стекло и написала пальцем дату. Тридцать дней. С завтрашнего утра у меня есть руки, ключи и голос. И человек на другом конце браслета, который пока держит этот голос крепче, чем свой собственный.
Глава 4 Общий обед
Запах жженого лука и холодного жира бил в нос раньше, чем я успела толкнуть дверь кухни. Северин сидел за столом, вытянув раненую руку на чистую холстину, рядом стояла глиняная миска с водой, уже розовой от крови. Он не обернулся, только поднял подбородок.
— Ты обещала чай, — сказал он, и голос у него был тот самый, казенный, каким он зачитывал приговоры. — Вместо чая мне разнесли руку твоей же ступкой.
Я повесила саквояж на гвоздь у двери, вымыла руки в тазу, не торопясь, чтобы он видел, что я не бегу к нему. На его запястье, поверх свежего синяка, браслет сидел косо, и звено на моей стороне уже пошло тонкой трещиной.
— Какой ступкой? — спросила я, доставая из мешочка моток полотна и склянку с мазью.
— Тяжелой. Деревянной. С ручкой из темного дерева.