Утро в чужой кухне начиналось с чужих запахов. Я стояла у плиты, которую впервые видела накануне, и пыталась понять, чем здесь дышат стены: сухой розмарин, железо от котла, лаванда, которую не я сушила, и что-то холодное, мятное, что липло к рукам, едва я касалась дверцы. Дом Орз пах хозяином. Это было бы удобно, если бы я собиралась здесь жить, но я не собиралась. Я собиралась здесь спать и уходить на рассвете, пока он не проснулся.

Северин Орз не спал. Я слышала его шаги в коридоре, ровные, как удары метронома, и короткий стук в дверь моих покоев за полчаса до рассвета. Стук был правильный, сухой, не требовательный, и я ответила ему голосом, как обещала. Дверь открылась ровно настолько, чтобы он мог передать мне через порог связку ключей и сложенный вчетверо лист с ордером.

— Кухня в конце коридора, — сказал он. — Повар не приходит до восьми. Кофе на верхней полке, в жестяной банке без крышки. Я не знаю, какой ты пьешь.

— Я пью тот, который есть, — ответила я, взяла ключи и лист и закрыла дверь, прежде чем он успел добавить что-нибудь про мою благодарность.

Ордер был настоящий, с гербовой печатью и подписью судьи, заверенной Торвеном Лисом. Мне разрешалось войти в аптеку «Серый корень» под охраной судьи, изъять аптекарскую книгу и реестр закупок за последний месяц, допросить хозяйку и подмастерьев в присутствии стражи. Срок действия — десять дней. Внизу, мелким почерком писаря, было приписано: «Супруга судьи Мирея Лант, временная защита».

Супруга. Я сложила лист вчетверо и спрятала под рубашку, ближе к ребрам, чтобы бумага грела кожу. Это было полезнее, чем пытаться понять, как я должна теперь представляться.

Кофе в жестяной банке оказался горьким, пережаренным, с привкусом жженого ореха. Я сварила его в маленькой медной турке, которую нашла в нижнем шкафу, и пила стоя, глядя в окно, за которым уже серело. Мне нужны были руки, которым можно доверять, а руки у меня были только мои. Я достала из-под стола свой саквояж, проверила, на месте ли аптекарская книга, и пересчитала склянки. Склянка с остатком яда лежала отдельно, в полотняном мешочке, и от нее тянуло чужой майской полынью, как в камере.

Шаги в коридоре остановились за стеной. Северин не стучал. Он ждал, и от этого ожидания у меня на левом запястье тонко заныло там, где вчера сомкнулся браслет. Я знала, что он там. Я чувствовала его вес, холодный и тяжелый, как старая монета.

— Войдите, — сказала я, не оборачиваясь.

Он вошел. Я увидела его отражение в медной стенке турки: темный камзол, белый воротник, худое лицо, на котором вчерашнее решение о браке лежало тенью, как пятно от чернил, которые не до конца стерли. Он посмотрел на мою чашку, на саквояж у моих ног, на склянку в полотняном мешочке и ничего не сказал.