Упал на колени, но держусь.

Горячо.

Обжигающе горячо!

* * *

Как только купол сняли, всё вокруг словно обрушилось на меня.

Лиза первой бросилась оказывать помощь. Её руки дрожали, когда она направляла потоки охлаждающего воздуха на мою раскалённую каменную кожу.

— Держись, глупец! — прокричала девушка, и в её голосе легко читался страх потерять меня.

Бадаевы уже работали: их ладони были прижаты к земле. Они убирали вглубь почвы не вступившую в реакцию известь, чтобы та не навредила остальным.

Я медленно поднялся с колен, ощущая, как каждый мускул ноет от напряжения. Резким движением развалил каменную кожу. Она рассыпалась на мелкие куски, обнажив обожжённые руки и ноги. Одежда тоже частично пострадала: была сожжена на коленях и локтях.

Боль была острой, но не такой сильной, как я ожидал.

— Тебе нужен лекарь! — сказал Сергей, хватая меня за плечо.

Я отстранился, отмахнувшись: не потому что не нуждался в помощи, а потому что не мог позволить себе показать слабость сейчас.

Иван Гурьев молча сунул мне в руку флакон с мутноватой жидкостью.

— Пей. Поможет.

Не стал разбираться, что это. Обезболивающее, зелье от ожогов или что-то ещё. Опрокинул содержимое в рот. Горькое, жгучее, но мгновенно притупившее боль.

Поднял глаза и увидел старика.

Анатолий Романович Евдокимов спокойно слез с коня и направился ко мне. Его шаги были медленными, уверенными, без тени страха или гнева.

— Славная победа, потомок Земляного Олега, — тихо произнёс он, остановившись передо мной и протягивая руку.

Я замер на секунду, оценивая его намерения, но затем крепко сжал ладонь.

— Спасибо.

— Если позволишь, я бы зашёл с дороги к тебе на чай.

В его глазах не было насмешки или угрозы — только любопытство, может быть, даже уважение.

— Пойдёмте, — кивнул я.

Мы пошли к воротам.

Ректор, стоявший у входа, почтительно поклонился старику. Тот ответил лёгким кивком, даже не замедляя шаг.

Нас провожали взглядами: враги в недоумении, друзья в растерянности, вассалы в молчаливом ожидании.

Только Амат, скрестив руки, одобрительно кивнул мне, будто говорил: «Так и надо».

Мы расположились в беседке недалеко от ворот. Пять минут — и охрана принесла чай.

Ароматный, с дымком, как постоянно заваривает моя мама.

Мы сидели, наслаждаясь вкусом, и молчали.

Тишина была тяжёлой, но не неловкой. Скорее, насыщенной невысказанными мыслями. Две кружки чая быстро опустели.

Наконец старик поставил пустую чашку на стол и медленно поднялся.

— Спасибо за чай, — кивнул он, голос был спокоен. — Могу ли я попросить отдать моих сыновей? Или они оба мертвы?

Я не ответил сразу, лишь сделал знак охране. Двое солдат немедленно отправились за Борисом и останками Павла.