Одна. Две. Три.

Дети выходили медленно, неуверенно, будто боялись спугнуть меня. Девять фигурок разного роста — от совсем малышей лет семи до подростков постарше. Все закутаны в слои тряпья, которое в трущобах считается зимней одеждой — потрёпанные куртки с оторванными карманами, шапки с дырками, шарфы, сделанные из остатков ткани.

Они выстроились полукругом вокруг нас с Мышонком, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я видел их лица. И то, что я увидел в этих лицах, заставило что-то болезненно сжаться в груди.

Надежда.

Чистая, неподдельная, почти отчаянная надежда. Они смотрели на меня так, будто я был не просто человеком, который умеет драться. А кем-то большим. Символом. Доказательством, что улица — это не приговор на всю жизнь. Что можно вырваться из грязи наверх, если достаточно сильно захочешь.

Я стоял, глядя на них, и чувствовал тяжесть этой ответственности. Они не просто пришли пожелать удачи. Они пришли увидеть своё будущее. Убедиться, что оно существует.

Самый старший из них — парень лет тринадцати, со шрамом, рассекающим левую щёку от виска до подбородка — первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, как он выпрямил спину, словно готовясь к чему-то важному.

— Мы пришли пожелать тебе победы, Сокол, — его голос звучал серьёзно. Слишком серьёзно для мальчишки его лет. Но улица быстро учит говорить как взрослый. — Ты для нас…

Он запнулся, подбирая правильные слова. Я видел, как он сглотнул, как его пальцы сжались в кулаки от напряжения.

— Ты показал, что можно стать кем-то… если очень сильно этого захочешь.

В этих простых словах было столько веса, что я почувствовал, как перехватило дыхание. Он сказал вслух то, во что я сам отчаянно пытался верить последние месяцы. Что я — не просто уличная крыса, которой повезло. Что я действительно могу измениться, вырасти, стать кем-то.

Другой мальчуган, возможно из самых младших, подался вперёд, его глаза горели возбуждением пополам с тревогой.

— А ещё мы узнали, что это будет смертельный бой! — выпалил он одним духом, и его голос сорвался на верхней ноте. — Это правда? Ты действительно будешь драться насмерть?

Слова повисли в морозном воздухе. Остальные дети замерли, ожидая ответа. Некоторые затаили дыхание. Самые маленькие прижались к старшим.

Я медленно кивнул, не в силах соврать.

— Правда.

Молчание. Только снег шуршал, оседая на мостовую. Где-то вдали прозвучал заводской гудок — начало рабочего дня для тех, кому повезло иметь работу.

А потом из толпы детей шагнула вперёд девочка. Маленькая, лет восьми, с огромными карими глазами на худеньком лице. Её волосы были заплетены в две косички, но так неумело, что пряди торчали во все стороны. На носу — россыпь веснушек, которые делали её похожей на воробышка.