Я сделал шаг вперёд, инстинктивно заслоняя собой лежащую без сознания Кристи, и почувствовал, как ярость поднимается откуда-то из глубины живота, горячая и разрушительная. Вся боль, вся усталость, всё истощение — всё это отступило на задний план перед чистой, первобытной яростью.

— Попробуй, — прорычал я.

Никонов рассмеялся. Негромко, почти мягко, но в этом смехе было столько превосходства, что хотелось немедленно стереть с его лица эту самодовольную ухмылку.

— О, я обязательно попробую, — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него снова начал искажаться, собираясь для новой атаки. — Только на этот раз…

Хлопок.

Резкий, громкий, похожий на выстрел из винтовки.

Я не сразу понял, что произошло. Просто увидел, как Голышев резко выбросил вперёд правую руку, в которой оказалось нечто, похожее на самодельный арбалет, скрещённый с гарпуном. Металлическая конструкция, явно собранная на скорую руку из подручных материалов, но выглядевшая удивительно функциональной.

Что-то тонкое и блестящее вырвалось из ствола этого устройства, пересекло расстояние до Никонова быстрее, чем я успел моргнуть, и…

Лязг металла.

Никонов дёрнулся, его руки метнулись к шее, и я увидел, как вокруг его горла защёлкнулось устройство, похожее на ошейник. Серебристый металл с какими-то светящимися узорами, которые пульсировали тусклым красным светом.

— Что за… — начал Никонов, хватаясь за ошейник и пытаясь сорвать его.

Но в ту же секунду воздух вокруг него словно изменился.

Эфир всё еще окутывал его тело, но теперь он двигался… неправильно. Искажённо. Словно кто-то вставил помехи в идеально настроенный механизм. Я видел, как Никонов пытается собрать силу для телекинетического удара, как напрягается его воля, как эфир начинает концентрироваться… и тут же рассыпается на куски, не успев оформиться во что-то цельное.

Карандаш на его столе дрогнул. Приподнялся на пару миллиметров. Потом упал обратно, и больше ничего не произошло.

Никонов замер, глядя на карандаш с таким выражением, будто впервые в жизни столкнулся с чем-то непостижимым.

— Блокатор, — спокойно пояснил Голышев, опуская самодельный арбалет. — Не полный — вы всё ещё можете использовать дар, но в десять раз слабее, чем обычно. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Небольшой привет из Ростовского княжества.

Никонов медленно повернул голову в его сторону, и в его взгляде я впервые за весь вечер увидел нечто, похожее на настоящую эмоцию. Не презрение, не снисходительность — ярость. Чистую, неразбавленную ярость человека, которого только что лишили главного преимущества.