Зал гудел. Здесь собирались те, кто не торопился домой в сумерки, – впрочем, сумерек этой весной словно и не существовало. В три часа дня солнце еще резало глаза, а в пять резко наступала такая густая тьма, что свет фонарей выглядел насмешкой. Яна отметила это в блокноте:«Аномальное исчезновение сумеречного периода. Проверить по местным наблюдениям» .

Она макнула сушку в сгущенку, которую ей принесли в блюдце «за знакомство», и прислушалась к говору. Ей нравилась эта музыка: «цоканье», мягкое «д», и то самое *h*, которое в институте считали умирающей архаикой. Она знала: такие говоры не живут долго. Старики уносят их с собой, а молодежь чешет на том языке, что из телевизора. Ее работа – скорая, да, только архивная. Успеть записать, пока еще кто-то помнит, как говорить не по-книжному.

– Ох и баламутень нынче на озере, – сказал дед за соседним столом. Он сидел один, пододвинув к себе графин с мутноватой водой. Голос у него был низкий, с характерным «гэканьем», и каждое слово он будто пробовал на вкус.

Яна машинально отметила слово.Баламутень . Исконное. Обозначает ветер, который гонит волну без ряби, путает глубину. Хороший диалектизм. Она потянулась к диктофону, но замерла, не успев нажать кнопку.

Вода в графине дрогнула. Не как от удара – по-другому. От середины к краям пошла медленная, ленивая рябь, будто кто-то невидимый помешивал жидкость снизу пальцем. Дед, не замечая этого, поднес стакан к губам и отхлебнул.

Яна перевела взгляд на свою кружку с чаем. Вода была спокойна.

– А что такое «баламутень», дядька? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри все сжалось – профессиональное чутье подсказывало: здесь что-то не так. Или, наоборот, так, как не бывает в учебниках.

Дед повернулся. Лицо у него было спокойное, выдубленное ветрами, а глаза светлые, как вода в том самом графине.

– Ветер, касатка. Который дно мутит. Рыбе мешает, рыбаку – тоже. А вы кто будете? Из ученых?

– Диалектолог, – ответила Яна. – Слова записываю.

– Слова – это хорошо – Дед одобрительно кивнул. – Слова – они живые. Пока слово живет, и место живет.

Он повторил слово, на этот раз громче, с особым ударением на предпоследнем слоге: «Баламу тень».

И снова вода в графине пошла кругами. Яна видела это совершенно отчетливо. Больше того – онаслышала это. Ее диктофон, все еще лежащий в кармане куртки, издал короткий свистящий звук, похожий на вздох.

– Извините. – Она резко встала, чуть не опрокинув блюдце со сгущенкой. – Мне нужно проверить аппаратуру.

Она вышла на крыльцо. Туман здесь стоял такой плотный, что дальняя кормушка для синиц казалась призраком. Яна достала диктофон, включила запись и перемотала на момент разговора.