ПОЧТА. ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Утром туман стал еще плотнее. Яна шла по улице, нащупывая ногой дощатый тротуар, и чувствовала, как влага оседает на волосах, на воротнике куртки, на бумажных карточках в сумке. Город пяти озер дышал ей в затылок холодным, влажным словом:Глы-ы-ы-бокае . Она любила этот звук – мягкое придыхание в середине, которое делало название города не просто топонимом, а обещанием глубины.

Здание почты в Глубоком напоминало старый комод, забытый на чердаке: оно пахло сургучом, пыльным картоном и еще чем-то сладким – как цветы, которые засохли между страницами и уже не пахнут, а только намекают. Тяжелая дубовая дверь закрылась за Яной с гулким вздохом, отрезав звуки улицы, где туман уже начал синеть, превращаясь в тяжелые сумерки. Хотя нет, не в сумерки – просто в темноту.

Внутри было тихо. Единственная лампа под зеленым абажуром освещала стойку, за которой вместо привычной операционистки возвышались горы конвертов. Они не просто лежали – они шептались. Яна замерла, прислушиваясь. Это был не шум бумаги, а едва уловимый шелест тысяч «здравствуй», «прощай» и «люблю», запертых в бумажных прямоугольниках. Она вдруг поняла: это и есть настоящая фонетика – не та, что записывают в транскрипциях, а та, что живет между людьми, когда их разделяют расстояния.

– До востребования? – раздался скрипучий голос откуда-то из-под стойки.

Яна осторожно подошла ближе. На табурете, обитом протертым бархатом, сидел кто-то размером с крупного кота. В самошитой почтовой кепке с медной пуговицей. Из-под кепки торчали пучки серой шерсти – точь-в-точь бакенбарды старого почтмейстера. Он сосредоточенно взвешивал на старинных медных весах крошечное письмо, запечатанное настоящим сургучом. На одной чаше лежало письмо, на другой – сухая рябиновая ягода. Чаши качались в идеальном равновесии.

– Я… я по поводу исчезающих слов, – начала Яна, стараясь не выказать удивления. – И мне сказали, что вам нравятся такие сладости.

Она осторожно выложила на стойку пакет с сушками. Запах мака и ванили мгновенно заполнил пространство между стеллажами. Существо повело носом, его бакенбарды дрогнули. Оно ловко, почти по-человечески, выхватило одну сушку и с хрустом вонзило в нее зубы.

– Филологи из столицы, – прошамкал он, не переставая жевать. – Приезжают, записывают, а потом увозят наши слова в свои толстые словари, где те засыхают, как гербарий. А здесь слова должны дышать.

– А вы… кто? – осторожно спросила Яна.

Существо обиженно поправило кепку.

– Пачтик я. Почтовый дух. У нас в Глубоком так всех кличут, кто с письмами возится. Ну, бывших не бывает.