Бадюля задрожала. Слова Яны она глотала, но они застревали – каждый звук как камень, как вишневая косточка. Она привыкла красть сухие имена из словарей, но была бессильна против живого дыхания памяти. Серая масса начала пульсировать хаотично, теряя форму. Из нее, как из разорванного мешка, посыпались обрывки фраз, обломки слов, недоговоренные предложения – все, что она украла за долгие годы.

Яна замолчала, но рожок не утих. Он начал вибрировать в ее руках, накапливая энергию. И вдруг из него вырвался звук – но не трубный клич, а многоголосый хор. Тысячи голосов тех, кто когда-то писал «до востребования», кто ждал у окна в час суточного перехода, кто шептал ласковые слова на ушко в полумраке. Это было само Глубокое, заговорившее в полную силу.

Это многоголосие ударило в бадюлю ослепительным серебряным светом. Тьма лопнула, разлетелась на мелкие искры… и начала таять.

Когда последняя серая прядь растворилась в воздухе, на полу среди пыльных кресел сидел маленький серый котенок. Он испуганно моргал, чихал от пыли и пытался поймать лапой солнечный зайчик, который – впервые за эту весну – задержался в оконном проеме, превращаясь в долгожданный мягкий розовый вечер. Первая настоящая сутонь за много месяцев.

Яна опустилась на корточки. Котенок покосился на нее, фыркнул… и потерся носом о ее ботинок. Бадюля, питавшаяся тревогой, вернулась к самому началу. Стала маленьким, почти безобидным духом, которому нужен был не страх, а просто угол, где можно свернуться клубком. Она погладила его по мягкой шерсти и почувствовала, как под ладонью пульсирует слабое ровное тепло, – совсем как тогда, в корчме, в графине деда Сысоя.

Она оставила его в кинотеатре. «Радуге» нужен был свой хранитель.

ФИНАЛ. ПОЧТА

Когда Яна вернулась на почту, туман над Глубоким уже окрасился в глубокий фиолетовый цвет. Настоящая сутонь вернулась, обнимая город за плечи, смягчая острые углы вечернего света, погружая улицы в уютную, чуть печальную сказку. Воздух стал гуще, наполненный запахами нагретой за день древесины и озерной прохлады.

Пачтик сидел на крыльце, обхватив лапами колени. Завидев Яну, он подпрыгнул, поправляя кепку, и бросился внутрь.

– Смотри! – прохрипел он, указывая на стеллажи.

Прозрачные мертвые конверты наполнились. Они потяжелели, разбухли, налились чернильной синевой. Некоторые были исписаны плотным, торопливым почерком, другие – каллиграфическим, с завитушками. Почтовое отделение гудело от веса смыслов. Пачтик осторожно взял один конверт, плотный и увесистый, приложил его к уху. С его лица исчезла привычная ворчливость.