Появление столь колоритного персонажа, как щеголяющий обилием лысых проплешин на шкуре (последствия сложно излечимых глубоких ожогов), одноногий и практически безхвостый гэручи, заскрипевший на всю казарму новым и еще толком не разработанным механическим протезом, в нашем густонаселенном отсеке не могло остаться незамеченным. Вокруг прибывшего с утра пораньше из медблока ветерана-инвалида в казарме за считаные минуты стихийно собралась внушительная толпа жал, соскучившихся по свежим сплетням и лицам.
Послушать байки балабола Ччверсса подтянулись, разумеется, и мы с Мариной и Алонсо. Благо наши койко-места располагались практически по соседству с Ффаффиным, и в окружившей воссоединившуюся пару гэручи толпе мы оказались что называется на переднем краю.
— Я когда из покоцанного кокона вывалился и вниз тормашками полетел, думал всё. Хана. Отвоевался, — продолжил вещать притихшей толпе Ччверсс. — А потом хоп и в паутине залип. Она амортизировала недолгое падение, как натуральный батут. Вот только отскочить от которого, по понятным причинам, не было ни малейшей возможности. И я просто закачался внутри этой липкой сети…
— Ой футь какая, — охнула рядом Ффаффа.
— Качаюсь, значится, а у самого шкура дыбом, — кивнул участливой подруге Ччверсс. — Потому как знаю: кругом ведь жраток немерено. И на колебание паутины, моим падением непроизвольно вызванное, в любую секунду теперь по мою душу ближайшие жратки могут нагрянуть…
— Кофмар! — пискнула самая эмоциональная слушательница.
— К счастью в тот роковой миг я не запаниковал, — продолжил Ччверсс. — И оставшийся холодным разум, проинвентаризировав экстренно имеющийся в инвентаре хабар, оперативно подкинул спасительную идею. Я вспомнил, что незаметными для жраток на их территории нас делал защитный покров из вонючки. И предположил, что, если снова хорошенько обмажусь этой дрянью, стану для окружающих жраток неинтересен. Благо, внушительный запас вонючки в инвентаре имелся…
— Какой ты умный, Фьфьверфф, — пискнула в ухо любимому Ффаффа.
— А то, — хмыкнул Ччверсс, с готовностью тыкаясь носом в носик своей самки.
— Э-э! Не отвлекайся, — последовал тут же упрек из толпы.
— Ну, значится, извлеченный из инвентарного мешка пузырь с вонючкой оказался тут же кое-как распорот когтями, и я стал, как мог, постепенно обливаться этой слизкой дрянью, — продолжил рассказчик. — Облитые перво-наперво кисть и бедро, на котором она лежало, вдруг перестали ощущать липкость паутинных пут. Я начал потихоньку шевелить облитыми вонючкой рукой и ногой. И перемещая дале вдоль тела руку, не сдерживаемую более липкими нитями, смог точно так же обильно полить вонючкой и всё остальное тело. Обретая, по мере пролива, соответственно, всё большую и большую подвижность… Когда пузырь в моей руке полностью опустел — а вонючку я лил на себя щедро, широкой струей, потому случилось это примерно секунд уже через десять — далее я безо всякого практически сопротивления проваливался вниз сквозь вату паутины. Обильная смазка шкуры привела к практически идеальному скольжению внутри паутинника. И разгоняясь очень быстро, как на крутой ледяной горке, я невольно стал опасаться даже уже жесткого столкновения с землей в конце падения. Но… Окружающая вата паутинника вокруг меня вдруг полыхнула жгучим пламенем. И последние метры скользящего падения мне в буквальном смысле слова пришлось ногами таранить огонь.