Потому вкладываю немыслимые деньги в строительство и обновление флота. Те деньги, что были конфискованы и которые могли бы пойти на что-то другое. Но флот… наверное это эманации сознания Петра не позволяли мне чуть более рационально подходить к морским делам.

Кантемир внизу чуть заметно кивнул, и мальчишка сорвался с места. Он летел вверх, перескакивая через красные каменные ступени. Радостно, жадно, совершенно не наигранно. Я знал, что Петр Алексеевич, несмотря на юный возраст, уже тот еще царедворец, плут и хитрец, но сейчас в его распахнутых глазах не было ни капли фальши. Он бежал ко мне.

А я… Я больше не хотел прятать слез, обжегших обветренные щеки. В конце концов, я старый, изломанный жизнью человек, натворивший столько кровавых ошибок, что не отмолить и за тысячу лет. Я приказал запытать и убить собственного сына… И если сейчас, после того страшного греха, я смог заслужить искреннюю любовь его сына, моего внука… Да пошли все к чертовой матери! Пусть смотрят. Я буду рыдать.

На середине Красного крыльца, на тех самых ступенях, что когда-то были залиты кровью Нарышкиных и Матвеевых, Долгоруковых, встретились два одиночества. Мы сшиблись в объятиях, крепко прижавшись друг к другу, и поделились соленой влагой своих слез.

Господи, какие же это мощные, первобытные чувства! А что будет, когда я наконец сам стану отцом? Все эти попаданческие парадоксы пугали и сводили с ума, но ведь ребенок, которого сейчас носит под сердцем моя Маша, — это полностью мой ребенок. Плод моего сознания, моего выбора женщины, моей новой жизни. Слишком тяжело копаться в этой неразберихе душ и тел. Лучше просто чувствовать. Жить.

— Ну, будет, будет нам влагу разводить! — хрипло выдохнул я, разрывая объятия и сгребая внука за плечи. — На сердце светло становится, когда вижу, что любят меня не за страх, а душой. Того и я всегда любить буду. Пошли!

Я уже хотел увести его в свой кабинет. К черту министров, отменить на сегодня все доклады и ассамблеи. Обедать, ужинать, слушать его взахлеб, проверить в деле. Я с гордостью оглядел его фигуру: плечи раздались, стать мужеская. По годам — мальчик, а на вид — крепкий юноша. С таким атлетом впору на шпагах в спарринг встать. Дедовская, отеческая гордость распирала грудь. Особенно понимать, что из никчемного правителя я сейчас кую как бы не лучше, чем был сам Петр. Хотя с моими-то нынешними делами… Переплюнуть будет сложно. Удержать бы.

— Государь, батюшка… я ведь прибыл не один, — сбившимся от волнения голосом произнес Петр Алексеевич. Он уже пытался нацепить на лицо маску придворной сдержанности, пряча глуповато-счастливую улыбку, но пока безуспешно.