Я мысленно чертыхнулся. Забыл. Мне ведь докладывали о кортеже. Подспудно я ждал, что сейчас из одной из тяжелых карет, замерших у Красного крыльца, выйдет моя ненаглядная Маша, по которой я извелся от тоски. Но нет. Если бы это была она, кабинет-секретарь Макаров доложил бы немедленно. Свой недавний урок он усвоил намертво. Этот хитрый лис прекрасно знал: если государь не снес голову за утайку вестей о семье прямо сейчас, это отнюдь не значит, что он про нее забыл.

Наташенька…

Мелькнула странная, пугающая мысль: а часто ли разрывается сердце, когда оно не выдерживает переизбытка абсолютного, слепящего счастья? В груди шевельнулась острая, колючая тревога.

Сердце Петра Алексеевича — мое сердце — исполосованное шрамами, изношенное чудовищным напряжением, не предназначалось для таких бурных, светлых эмоций. Оно привыкло гнать кровь в моменты ярости, смертельной опасности или черной тоски. Эти старые рубцы внутри меня упрямо отказывались заживать. Но сейчас эта единственная встреча стала тем самым чудодейственным бальзамом, способным стянуть края хотя бы одной, пусть не самой страшной, но все еще кровоточащей раны.

Звонкий, озорной девичий крик разорвал гулкое эхо дворцового двора:

— Батюшка! По каменным ступеням лихо, как могут только здоровые люди, взлетела Наташа. Она буквально обрушилась на меня, повиснув на шее в вихре шелка и кружев. А ведь в иной реальности девчонка умерла… Значит точно еще одно благое дело в зачет мне.

Господи, как же она красива! Какие пронзительные, темные глаза, в которых уже сейчас искрилась лукавая женская хитреца, та самая первобытная магия обольщения, против которой бессильны империи, управляемые мужчинами.

Наташка подрастет и затмит весь двор своим изяществом, своей бьющей через край, торжествующей женственностью. Дай Бог ей здоровья, но я был уверен: она станет абсолютной иконой стиля и красоты. Той, на которую будут равняться в веках, как на египетскую Нефертити, как на Клеопатру или византийскую владычицу Феодору, чья порочная притягательность навсегда вошла в историю как нечто недостижимое.

Следом за ней по ступеням поднималась моя внучка — Наталья Алексеевна. Дочь убиенного мной царевича. Она бежала к нам, хотя и старалась выглядеть чуть более сдержанно, чем ее юная тетка. При взгляде на нее у меня снова защемило в груди.

Наталья Алексеевна тоже расцветала, превращаясь из угловатого подростка в статную красавицу. Понятно, что она еще слишком юна, чтобы выходить замуж, но по меркам этого жестокого века ее возраст политических торгов стремительно приближался.