— В общем, так дело было. Тут Лукерья, крестьянка местная, уборщицей у нас подрабатывает. Как раз по вечерам. Так где-то пару недель назад… Ну да, пару недель — на преподобного Никиту… Еще в колокольне монастырской колокола целый день звонили… Так вот, намыла Лукерья в конторе полы, да пошла чаны намывать… ну, в крови которые. Они у нас в разделочном цеху, рядом… Темно было — она фонарь керосиновый взяла. Отворила дверь… Слышит — чавкает кто-то! Подумала поначалу — собака… Фонарь-то повыше подняла, а там… Едва на пороге и не преставилась, упаси Господь!

Гашников снова перекрестился, попил из графина воды и продолжил:

— Видит Лукерья — кто-то над чаном склонился… Не зверь — человек. Так ей показалось. Он на фонарь-то выпрямился, обернулся… Длинный такой, горбатый, тощий! Лапы до колен, с когтями кровавыми! Изо рта кровь… и клыки этак блеснули… Он, видать, кровь-то со дна чана и пил! Лукерью увидел — когти к ней протянул, завыл этак страшно, сверкнул глазищами! Лукерья, не будь дура, фонарь бросила, и бежать. Укрылась в строжке, заперлась… Сторожа, Ферапонта, будить стала… А тот выпивши! Пока проснулся, пока ружье взял… Проверил — вурдалака уже и след простыл! А Лукерья на следующий день и уволилась.

— И что же, все ей вот так вот и поверили? — недоверчиво спросил доктор.

Гашников развел руками:

— Молодежь — нет. А те, кто постарше… Лукерья — баба честная, обстоятельная, просто так болтать не будет. Мужики… ну, их наших, говорят, что это, может, и не вурдалак был, а водяной — река-то рядом. Он, водяной-то, как раз на Никиту-водопола и просыпается. На ледоход. Со спячки — голодный. В ранешние-то времена мужички ему кобылу в реке утапливали — угощали. А ныне — что уж говорить… Вот и оголодал. Вылез.

Иван Павлович едва сдержал смех:

— Слушайте, Петр Кузьмич! Вы же интеллигентный человек, православный. И в этого чертова водяного верите?

— В водяного? Конечно же, нет, — технолог нахмурился и понизил голос. — Никакой это не водяной был… А самый настоящий вурдалак, кровопийца!

Тьфу ты! Опять за старое!

— Вы вот, я вижу, мне не верите… — сняв пенсне, Петр Кузьмич принялся протирать его нарукавником. А зря! Я ведь давно живу, много чего знаю. И здесь, на скотобойне — с четвертого года! Так вот, Иван Павлович… Случай подобный здесь уже был! В тринадцатом году, до войны еще. Так же вот, пробрался ночью вурдалак и пил кровь из бочки! Его сторож видел… Потом рассказывал — никто особо не верил. И я — тоже. Но, по описанию, очень похож! Длинный, худой, сутулый… Весь рот в крови и клыки сверкают!