– Да помимо спиритизма, она, видно, ещё с мужчинами путается.

– Прекрати, мама. Нехорошо за глаза говорить о человеке такие пошлые вещи.

– А ты что, сама не видишь, как на неё все мужики пялятся?

– Мама, это не хорошо…

– Не хорошо? А хорошо, однако, этот Гладышев за ней побежал?

– Что за глупости. Им просто по пути. Он пошёл по своим делам, а она по своим…

– Угу, так я и поверила, – злилась мать. – Ты гляди, как бы ещё твой увалень за ней бегать не начал. А то он спит до обеда, но глаз свой блядский тоже имеет. Все они, кобели, одинаковы. А ты, Наташка, дура!

– Почему дура? – красная от гнева, тихо произнесла Наталья Павловна.

– Дура потому, что пригрела на своей груди змеюку подколодную. Как хочешь, но чтобы на следующей неделе и духу её здесь не было.

– Нет, я не сделаю так. Я не могу её прогнать. Она ждёт приезда мужа.

– А где же её муж? Где он?

– Он задерживается в Польше.

– В Польше, – передразнила ее мать. – А во сколько она вчера вернулась?

– Я точно не помню. Кажется через час?

– Не позднее?

– Не-ет…

– А этот Мишка за ней ведь вчера побежал?

– К себе домой он пошёл.

– Бог с тобой, Наташка. Глупая ты… Пусть дожидается своего муженька, только уж я-то глаз с неё не спущу.

* * *

Он долго шёл по дорожке, стараясь не ускорять шаг, чтобы слишком быстро не догнать Барбару, чья пышная персиковая юбка и белоснежный зонтик бисквитным облачком бежали прямо перед ним. Дважды Барбара оглянулась и, увидев его на дороге, кротко улыбнулась, но не замедлила шаги. В стороне показалась та самая, знакомая им обоим, деревянная беседка. Барбара свернула к ней и зашла в её тенистое логово. И через пару минут он бросился бегом и влетел в беседку, когда она, сложив зонтик, и поставив свою корзинку с крышкой, расправляла аккуратно фалды персиковой юбки.

– Господи, Варенька, – прошептал он.

Он присел рядом, а после потянул её за руки и поднял со скамьи. Он с наслаждением обнял её всю и крепко прижал к себе. Ладони заскользили по бархатистому крепу. Носом он уткнулся в её душистые волосы, пахнущие чем-то свежим, тонким и едва уловимым.

– Господи, как же я тебя люблю, – шептал он, осыпая её лицо множеством страстных поцелуев.

А потом он долго и неистово целовал её в губы, ища пальцами бугорки ее волнительных грудей. Под тонким крепом он чувствовал напряжённые горошины её сосков. Он задыхался и млел от счастья, тиская её всю.

– Ты моя нежная пироженка, – шептал он. – До чего же ты вкусная.

– Какая пироженка?

– Бисквит со сливками…

– М-мм-м, я такие люблю…

– Ты моя девочка, ты моя ведьмочка.

В ответ она лишь тихо смеялась, легко прижимаясь к нему всем телом.