Раньше было раньше, и я тогда относился к этому делу молодцевато, как настоящий мачо, по-жеребиному, не хочешь — не надо, вон вас, не таких, как все остальные, полное заведение сидит с коктейлями в руках да ждёт, когда внимание обратят.

И кувыркался я тогда так, что это была больше физкультура, сдача нормативов на чёрный пояс по Кама-Сутре, без каких-либо особых чувств, да и какие тут чувства, когда утром рассматривать приходится, кого это ты с собой в общагу приволок.

И не было практически у меня осечек, и я ещё гордился, дурак, и воспринял как должное, как подтверждение того, какой я неотразимый и что так и надо, и что все они такие, тот случай, когда от момента знакомства с Алиной и до того, как она опустилась передо мной на колени в едва уловимо, но отчётливо пованивающем туалете клуба на замызганный пол, не более часа прошло. Тьфу ты, гадость какая, аж настроение куда-то вниз рухнуло.

Нет, я даже остановился и потряс головой, нет! Сейчас я так не хочу и не буду, сейчас я вдруг понял, что хочу заслужить чужое доверие и хочу видеть, как радуются мне от всей души, искренне радуются, как улыбаются мне, едва меня завидев и не в силах убрать эту счастливую улыбку с лица, как бегут мне навстречу, прерывая любые разговоры, бросая любых собеседников, вот чего я хочу.

Да и потом, вот я иду сейчас домой — радостный, немного поглупевший, восторженный, готовый весь мир обнять, да ведь такое в моей жизни было всего один раз, мне тогда как раз шестнадцать исполнилось, и думал я, что не будет со мной такого уже никогда — а тут на тебе, держи обеими руками, Даня, держи и не упусти!

Под эти мысли я подошёл к дому, и он обрадовался мне, красуясь своими улучшениями, видимыми уже и в ночи, и открыл мне калитку самостоятельно, мне даже не пришлось тачку на землю опускать.

— Долгонько ты что-то, княже, — туманным голосом заметил мне сидящий на ступеньках крыльца Тимофеич, — хотя и понятно, почему.

— Подожди минуту, — я вытащил из тачки пакет с пирожками, кулёк с кренделями и свёрток с хворостом, — отнесу, переоденусь в домашнее, и выйду к тебе.

Предлагать домовому я ничего не стал, не едят они такого, и очень, как говорится, жаль, а то сели бы и похрустели вместе.

— Ну что? — я вышел и сел рядом со старшиной, — эх, ночь-то какая, Тимофеич! Ох и ночь! Не ночь, а сказка! А эти где все — Федька, Никанор, да и Амба тоже?

— Эти, — и он кивнул в сторону подвала, — сызнова в бездну премудрости канули, да с разбегу, и просили до послезавтрева их не беспокоить. А тигра наша до сих пор по лесу носится, только кусты трещат. Может, к утру и успокоится. Он днём спать любит, а ночью бегает, охламон полосатый.