— Умный ты какой, Тимофеич, — хмыкнул я, — всё по полочкам мне тут разложил. Это ты от телевизора таким стал, что ли?

— А хоть бы и от телевизора, — насупился тот, — но не от нонешнего, от нонешнего отупеть только можно. А раньше можно было и ума набраться, почему нет. Как вспомню, объявят только: многосерийный художественный фильм, и улицы пустеют! Вечный зов, Тени исчезают в полдень, Хождение по мукам, Два капитана, Анискин, Угрюм-река, Дни Турбиных, Строговы, Клим Самгин, — что в них плохого? Их и тебе сейчас посмотреть не вредно будет! Там такие темы, такие конфликты — судьба страны через судьбы людей показана! А сейчас что? Доярка, из этой, как его, тьфу ты…

— Ты мне мозги не канифоль, — поморщившись, прервал его я, — или тебе говорить уже не о чем? Ты мне лучше скажи — чего он к ней прицепился? Чувства его, что ли, одолевают?

— Да вроде нет, — развёл руками старшина, — не особо. Просто заведено так, и заведено исстари: первому парню первая девка положена, вот и все тебе чувства. А коли отбивает кто её — это прямо вызов. Лучше уж в морду плюнуть.

— Ладно, — устало сказал ему я, не придумав пока ничего, да и что тут придумаешь вот так, на ходу, — он кулак, я потомственный пролетарий, что-нибудь да сообразим. Как в тридцатых, Тимофеич, ты помнишь, что тогда было?

— Как в тридцатых не надо, — нахмурился он, — в тридцатых людей с таким хрустом об колено ломали, что прятались не только мы, а и ведьмы, и все остальные ваши тож.

— Тогда… — почесал подбородок я, — тогда вот что. Ты прямо сейчас беги туда, на пятнадцатую линию, понял? И Миньку настропали, и сам там останься, следить будете, чтобы худа не приключилось. А если ты, Тимофеич, вдруг допустишь всё же чему-нибудь произойти, если ты промедлишь в надежде, что вот-вот оно само собой рассосётся, само устаканится как-нибудь, и успеет он её тронуть хоть пальцем, то… Грозить тебе ничем не буду, но на глаза мне не показывайся больше уже никогда, а ему я просто и без затей этих твоих дурных башку оторву. Так что заранее предупреждай, заранее, понял? Мы тогда, может, с ним просто подерёмся, без магии, да и всё на этом. Может, и прокатит, сам же говоришь — чувств особых у него к ней нету.

— Да уж понятно, — вздохнул старшина, поднимаясь со ступенек, — не промедлю я, княже, не промедлю и мгновения, не сомневайся, потому как это уже прямое предательство будет. А я ведь тебе присягал, и про присягу свою помню, хоть и родственные чувства мешают. А насчёт подраться, магию не применяя, то тут тебе, княже, с ним весь месяц надо драться будет, не пропуская и дня, без выходных и без праздников, до того он здоровый и до того в нём животного упрямства много. Били его уже так, полиция била, а ведь ему и шестнадцати лет тогда ещё не было. Бьют его — а он поднимается, бьют — а он поднимается, и они ему сначала со смехом кричали, потом с недовольством, потом со страхом даже — да когда ж ты уже вырубишься, сволочь! Залили перцем, заковали в наручники, и только потом одолели!