А между нами — версты тайги. Сосны, ели, сугробы. Холмы. Всё это — препятствия. Радиоволны на этой частоте (а она у меня низкая, длина волны огромная) должны огибать препятствия и идти поверхностной волной вдоль земли. Но сухой снег — плохой проводник. А деревья… деревья любят «пить» энергию поля.
Хватит ли мощности? Услышит ли чуткая трубка с металлическими опилками мой крик сквозь этот белый шум безмолвия?
Без одной минуты.
Я положил руку на костяную рукоятку ключа. Пальцы слегка дрожали. Я сжал кулак, чтобы унять дрожь. Спокойно. Это просто физика. Максвелл, Герц, Попов. За мной стоят гиганты. Я просто стою на их плечах и пытаюсь дотянуться до соседнего прииска.
Стрелка коснулась двенадцати.
— Поехали, — выдохнул я в морозный воздух чердака.
Я нажал на ключ.
Щелк!
Звук был оглушительным. В тишине чердака он прозвучал как выстрел из пистолета прямо над ухом. Между шарами разрядника вспыхнула ослепительная, жирная голубая искра.
Я отпустил ключ. Она погасла. В глазах плясали фиолетовые пятна.
Работает. Мощность идет в антенну.
Теперь ритм.
Я начал отбивать серию.
Нажать. Щелк! (Точка)
Нажать. Щелк! (Точка)
Нажать. Щелк! (Точка)
Пауза. В ушах звенело, но я заставлял себя считать секунды. Раз, два, три.
Теперь длинные.
Нажать и держать. Щелк! (Тире)
Нажать и держать. Щелк! (Тире)
Нажать и держать. Щелк! (Тире)
Снова пауза. И снова три коротких.
Комната наполнялась грохотом и светом. Это была адская машина. Каждое нажатие ключа отзывалось вибрацией в столе. Я чувствовал себя Зевсом, мечущим молнии, и одновременно радистом на тонущем «Титанике».
«Услышь меня, Архип. Услышь, черт подери».
Я представлял, как невидимая волна срывается с медной метелки над моей крышей. Как она летит над заснеженными верхушками елей, прошивает морозный воздух, слабеет с каждым метром, рассеивается… Хватит ли её? Останется ли хоть кроха энергии, чтобы качнуть электроны в антенне на «Змеином»? Чтобы замкнуть эти проклятые опилки?
Я работал ключом методично, как автомат.
Точка. Точка. Точка.
Тире. Тире. Тире.
Пот катился по спине, несмотря на холод. Глаза слезились от ярких вспышек. В горле першило от озона и паров кислоты, которые, казалось, просачивались даже сквозь пробки банок.
Пять минут. Я долбил эфир пять минут без остановки.
Если Архип там, если прибор исправен, если физика в этом веке работает так же, как в моем — он должен слышать. Не ушами, но глазами — видеть, как срабатывает молоточек. Слышать звон часового механизма.
Дзынь-тук. Дзынь-тук.
Я сделал последнюю серию. Длинную, жирную точку в конце.
Щелк!
И тишина.