Но гонца посылать не пришлось.

На следующий день, с самого утра, на двор «Лисьего хвоста» галопом влетел всадник. Лошадь была в мыле. Это был Прошка, один из молодых парней с «Виширского».

Я выскочил на крыльцо, сердце упало в пятки. Неужели авария? Неужели я накаркал своим SOS?

— Андрей Петрович! — закричал Прошка, спрыгивая с коня. — Беда! То есть… не беда, а чудо! Или чертовщина!

— Говори толком! — рявкнул я, хватая его за плечи. — Что стряслось?

— Михей Игнатьич прислал! Говорит, ночью, почитай сразу как вы уехали, ящик ваш… заговорил!

— Что⁈

— Зазвенел! Сначала тихо так, дзынь… А потом как начал щелкать! Так-так-так! Михей со страху чуть берданку не схватил. Думал, мыши, или воры замок ломают. Зажег свет — а там внутри стучит! Само! Минут пять стучало, потом затихло.

Я почувствовал, как улыбка растягивает мое лицо до ушей. Дикая, безумная улыбка триумфатора.

— Стучало, говоришь?

— Стучало! Михей велел скакать к вам, спрашивать — это так и надо? Или это знак, что гроза идет? Он людей в шахту боится пускать, говорит — прибор беду чует!

Я расхохотался. Громко, на весь двор. Степан, вышедший из конторы, смотрел на меня как на умалишенного.

— Так и надо, Прошка! — крикнул я. — Передай Михею — пусть работает спокойно. Это… проверка связи была. Прибор исправен. Грозы нет.

Я повернулся к Степану и Архипу.

— Слышали? Десять верст. Сквозь лес. Работает.

Степан побледнел, осознавая масштаб произошедшего. Архип перекрестился.

— Теперь, — сказал я, глядя на мачту, которую мы собирались ставить на «Лисьем хвосте» завтра. — Теперь мы построим настоящую сеть. И никто в этой тайге больше не чихнет без моего ведома.

* * *

Утро выдалось серым, низким, словно небо решило придавить тайгу свинцовой плитой. Снег не падал, но в воздухе висела мелкая ледяная взвесь, от которой мгновенно дубели щеки.

Мы стояли у саней во дворе «Лисьего хвоста». Лошадь, рыжая кобыла, недовольно перебирала ногами, косясь на тяжелый дубовый ящик, который Архип с осторожностью, достойной ювелира, укладывал в сено.

— Не растряси, Архип, — в сотый раз повторил я, чувствуя, как нервы натягиваются, подобно струнам. — Там внутри стекло и химия. Если трубка сдвинется или кислота плеснет — всё зря.

Кузнец выпрямился, отирая рукавицей иней с бороды. Лицо у него было торжественное и немного испуганное, как у человека, которому доверили нести ковчег Завета.

— Да я ж понимаю, Андрей Петрович. Как дитя малое повезу. Шагом пойдем, никаких рысей.

— Времени у тебя — два часа, — я достал свои часы, щелкнул крышкой. — Сейчас десять. До «Змеинного» по зимнику верст восемь будет. Успеешь, даже если гнать не будешь.