— Да страшно было, Андрей Петрович! Архип Игнатьич ящик этот на стол поставил, крышку открыл. Велел всем молчать, даже дышать через раз. Сидел, на часы ваши смотрел, как сыч. А потом…

Гришка округлил глаза, показывая руками размер чуда.

— Как двенадцать пробило — тишина. А потом вдруг в ящике ка-ак щелкнет! Дзынь! Мы аж подпрыгнули. А оно опять — дзынь-тук, дзынь-тук! Само! Никто не трогал! Молоточек там маленький такой, прыгает, как живой!

— А Архип?

— А Архип Игнатьич побелел весь, схватил уголь и давай на бумажке черточки ставить. Бормочет: «Короткий… Длинный… Длинный…». Рука трясется, пот градом, а он пишет. Потом как заорет: «Есть! Сложилось!». И давай меня в шею толкать: «Скачи к барину, вези бумагу, срочно!».

Я хлопнул парня по плечу так, что он пошатнулся.

— Молодец, Гришка! Иди на кухню, скажи Марфе, пусть накормит тебя до отвала. И рубль серебром получишь у Степана.

— Премного благодарны, барин! — просиял парень и побежал к людской.

Мы со Степаном остались на крыльце. Мороз уже не кусал, он казался приятной прохладой.

— «Золото идет», — повторил Степан, глядя на листок. — Символично, Андрей Петрович.

— Более чем, — кивнул я. — Это, Степан, дороже любого золота. Теперь у нас не просто артель. Теперь у нас единый организм.

Я посмотрел на серую полосу леса на горизонте. Где-то там, за холмами, сидел Архип, наверное, всё ещё глядя на замолчавший черный ящик как на икону.

— Степан, — мой голос стал деловым. — Готовь людей. Нам нужно поставить такие мачты на «Каменном логу» и на переправе у моста. И мне нужна ещё кислота и пять верст проволоки для катушек.

— Опять расходы? — привычно вздохнул Степан, но в его голосе уже не было укоризны, только азарт.

— Инвестиции, Степан. Инвестиции в будущее. Сегодня мы связали два прииска. Завтра мы свяжем весь Урал.

Я свернул листок с каракулями Архипа и бережно убрал его в нагрудный карман, ближе к сердцу. Это был мой первый диплом в этом мире. Диплом инженера связи, выписанный углем на грубой бумаге.

— Пойдемте в дом, Андрей Петрович, — сказал Степан. — Вы же в одной жилетке. Заболеете. А вам теперь болеть нельзя. Вы теперь… голос.

— И уши, — добавил я, улыбаясь. — И уши.

* * *

Эйфория — штука опасная. Она пьянит похлеще казенной водки, заставляет море казаться по колено, а тайгу — парком для прогулок. Но я, слава богу, был уже тертым калачом. Поэтому, когда первый восторг от телеграммы «ЗОЛОТО ИДЕТ» улегся, я загнал эмоции в дальний угол сознания и включил холодный расчет.

Мы совершили чудо. Но чудо, о котором никто не знает, бесполезно. А чудо, о котором узнают враги, — смертельно опасно.