Санитарный борт сядет через сорок минут, и Василиса просыпается в ординаторской, ещё не зная, что эта ночь перечеркнёт четыре года её тишины. На столе лежит мужчина с разорванным животом, давление уходит вниз, она вводит руку в кровь и ищет источник вслепую. Одиннадцатый осколок падает в лоток с сухим щелчком, она перестаёт считать, и тогда Тамара тянется убрать салфетку с левого бока. Василиса делает это сама. Под ней — пятно с загнутым хвостиком, похожим на запятую, и она знает его зимний цвет и летний, потому что целовала это место двенадцать лет. Рядом в лотке лежит жетон с чужим номером, а рука с иглодержателем перестаёт быть её рукой.

Она читает карту Заваркина Ильи Никитича и находит пустоту. Тридцать шесть лет, без прививок, без снимков, без единого визита к стоматологу. Первая запись — четыре месяца назад, слово «годен», и всё. Так не бывает даже с деревенскими. В реанимации он открывает глаза, находит её сразу и шепчет чужое имя: Сима, я живой. На третьи сутки он вежливо спрашивает, кто она такая, а его беременная жена кормит его с ложки в палате, где Василиса стоит в двух шагах с его картой в руках. Трёхлетняя девочка тянется к нему и зовёт папой, и Василиса вспоминает, что её сын это слово не произнёс ни разу в жизни. Ему просто было некому....