— Я вернулся.
— Ты вернулся, — эхом отозвалась Агата. — Но решение ты принял сам.
Она подошла к окну. За стеклом на нее смотрел ночной город, равнодушный и красивый.
Агата смотрела вдаль и продолжала говорить:
— Ты стоял перед Формой и отказался. Ты решил за нас троих. За себя, за меня, за Адама. Не спросив.
— Я не мог спросить. Ты была в операционной.
— Я знаю, — она повернулась к нему. — И я не виню тебя. Правда, не виню. Ты сделал то, что считал правильным. Ты спас нас — по-своему. Но сейчас…
Она не закончила фразу. Не нужно было.
Антон понял.
Теперь — ее очередь.
— Агата, — он подошел к ней, взял за руки, холодные, как лёд. — Послушай меня. Пожалуйста. Форма — это не решение. Это ловушка. Каждый, кто обращался к ней, думал, что контролирует ситуацию. Что знает цену. Что готов заплатить. Но цена всегда больше, чем кажется. Всегда.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь, — он сжал ее руки крепче. — Ты читала мои записи, видела истории. Но ты не видела их лиц. Не слышала их голосов. Я встречался с этими людьми, кто выжил после сделки. Они… они не живут. Они существуют. Ждут, когда придет счёт. Каждый день просыпаются с мыслью: «Сегодня? Завтра?» И когда счёт приходит…
— Они платят, — закончила Агата. — А их дети живут.
— Их дети живут с грузом — с долгом, который не выбирали. С тенью, которая преследует их всю жизнь.
— Но живут.
Антон отпустил ее руки, отступил на шаг.
— Ты уже решила, — сказал он. Не вопрос. Констатация.
— Да.
— И ничего, что я скажу, не изменит этого.
— Нет.
Они стояли друг напротив друга. Муж и жена. Два человека, которые любили друг друга семнадцать лет, они прошли вместе через то, что разрушило бы любой другой брак.
И сейчас стояли по разные стороны черты.
— Я не могу тебе позволить это сделать, — возразил Антон.
— Ты не можешь мне запретить.
— Агата…
— Это мой сын, — ее голос окреп. — Мой! Я носила его девять месяцев. Я рожала его двенадцать часов. Я кормила его грудью, меняла ему пеленки, не спала ночами, когда у него резались зубы. Я учила его ходить, говорить, читать. Я знаю каждую его родинку, каждый шрам, каждую привычку. Я знаю, что он боится темноты и любит истории про рыцарей. Что он засыпает, только если держать его за руку. Что он называет меня «мамуля», когда думает, что никто не слышит.
Ее голос дрогнул.
— И сейчас он где-то один. В темноте. Без меня.
Антон закрыл глаза.
— Я не могу иначе, — прошептала она. — Не могу сидеть и ждать, пока его… пока с ним…
Она не закончила. Не смогла. Судорожно вдохнула и застыла, глядя на него.
— Агата, — Антон открыл глаза. — Если ты сделаешь это… если обратишься к Форме… я потеряю тебя. Рано или поздно. Цена придет, и я потеряю тебя.