Антон почувствовал неприятный холод под рёбрами.
— То есть система в кризисе парализуется, — предположил он.
— Да, паралич рождает панику. Паника рождает насилие. Насилие рождает распад. А распад уже не контролируется никакой Формой, — подтвердил Лоренце. — Потому что Форма держится на доверии, а доверие держится на ощущении, что человек способен действовать сам.
Историк Леван молчал. В аудитории стало тихо, и это молчание звучало как доказательство.
— Вы говорили, что такое уже случалось, — спросил он. — Где?
Лоренце кивнул и ответил:
— Локальные зоны. Города, регионы, сообщества, где Форму доводили до абсолютной корректности. Сначала там был рай, низкая преступность, высокие показатели, счастливые отчеты. Потом происходил один непредвиденный удар, и всё рушилось быстрее, чем в местах, где был беспорядок. Потому что в беспорядке люди умеют выбирать. А в идеальном порядке — нет.
Антон усмехнулся, но без радости.
— Вы сейчас описали не Средневековье.
— Я описал любую эпоху, — ответил Лоренце. — Разница только в том, кто пишет правила.
Профессор посмотрел на кафедру, на свои бумажки, на мел у доски. Он вдруг увидел университет как еще одно проявление Формы — мягкое, культурное, но всё равно проявление.
— И орден вмешивается, чтобы сохранить у людей… привычку выбирать, — предположил он.
— Орден вмешивается, чтобы сохранить возможность выбора, — поправил доминиканец. — Иногда достаточно одного человека, который не согласится завершить цепь по шаблону. Это возвращает системе зазор. Дает человечеству воздух.
Антон поднял взгляд.
— И вы хотите, чтобы я находил таких людей.
— Да.
— И передавал вам.
— Да.
Леван сглотнул.
— А если я не найду?
— Это будет означать лишь одно. Баланс окончательно нарушен. Это тоже ценно. Слепота всегда хуже плохих новостей.
Антон долго молчал, потом спросил:
— Контракт у вас с собой?
Старик не улыбнулся, лишь кивнул, будто ожидал этого вопроса.
— Конечно, — усмехнулся он и достал из внутреннего кармана тонкую папку. — Я знал, что вы попросите не из страха, а из-за понимания.
Леван взял папку, не открывая, и произнес:
— Одно условие…
— Слушаю.
— Моя семья вне этого. Всегда.
Лоренце посмотрел спокойно и серьезно.
— Это не условие, Антон. Это ваша граница, и мы ее уважаем.
Антон Леван кивнул. Этого достаточно. Он посмотрел на пустую аудиторию, где только что говорил студентам о выборе как об историческом понятии, и понял, что теперь ему предлагают заняться выбором как практикой.
— Хорошо, — ответил он. — Я согласен.
Лоренце чуть наклонил голову.
— Тогда добро пожаловать в орден, — тихо произнес доминиканец. — Теперь вы будете смотреть не на прошлое, а на то, что еще можно спасти.