Учёный явно хотел сказать что-то ещё, но передумал быстрее, чем открыл рот.

— Как скажете, ваше высочество, — ответил он.

Остаток пути мы проделали молча. По пути я крутил головой, рассматривая пространство вокруг. Похоже, что первое впечатление оказалось более чем верным. Меня действительно привели в какой-то лабораторный комплекс. Ну или нечто крайне похожее на него. Ещё я заметил несколько отделённых от коридора стеклянными стенами помещений, где, не обращая внимания на происходящее вокруг, работали люди в белых костюмах с закрытыми масками лицами. Другие носили халаты, но, как мне показалось, занимались тем же самым.

Впрочем, долго мне осматриваться не дали. Уже через полминуты наш путь закончился около массивных и даже на вид тяжёлых металлических дверей, которые охраняли двое мужчин с оружием в руках. И, судя по тому, что эмоции я их считать не мог, оба были увешаны артефактами.

При нашем приближении они открылись, раздвинувшись в стороны, и мы зашли внутрь.

В помещении находилось по меньшей мере шестеро человек, и все они резко встали со своих мест, едва только князь вошёл в комнату.

— Продолжайте работу, — приказал Меньшиков, после чего повернулся и указал куда-то рукой. — Тебе туда, Рахманов.

Куда? Я проследил взглядом за направлением, куда он указывал рукой, и увидел дверь.

Но она даже близко не привлекла моё внимание так, как огромное стекло, которое шло вдоль всей дальней стены.

А затем я увидел его.

Мальчик с длинными, почти белоснежными волосами сидел на полу, скрестив босые ноги. Он смотрел сквозь стекло прямо на меня. Смотрел пустыми, затянутыми мутной плёнкой, как у слепых, глазами. Но, несмотря на это, я практически на физическом уровне ощущал на себе его взгляд.

— Кто это такой? — спросил я.

— Тебе не нужно этого знать, — безапелляционным тоном произнёс Меньшиков.

— Да вообще-то очень хотелось бы, — сказал я, не сводя взгляда с парнишки за стеклом. — Потому что мне вот вообще не хочется туда заходить.

И я не соврал ни единым словом. Это…

Я не могу туда зайти. К чёрту трусость и всё прочее. И дело даже не в том, что я видел во всей этой проклятой ситуации что-то подозрительное. О, нет. Что может быть подозрительного в улыбающемся ребёнке лет десяти, что сидел с лёгкой усмешкой на лице и смотрел на меня слепыми глазами? Вроде вообще ничего страшного, но… Но каждая клетка моего тела буквально вопила: «Даже не вздумай»!

И это была не тревога, не волнение — это чистый, дистиллированный страх. Словно мой мозг уже зафиксировал для себя смертельную угрозу, а сознание ещё не успело понять, откуда именно она исходила. Я внезапно понял, что сердце бьётся так, будто пытается вырваться из груди, а ладони стали ледяными. Я ведь не сумасшедший? Ведь так? Я просто чувствую: если переступлю порог, то не просто пожалею — меня больше не будет. Не умру в обычном смысле, а просто… Не знаю. Это было абсолютно странное, непонятное и глубоко иррациональное чувство, которое невозможно описать словами.