Конечно, слухи о моих богатствах среди них ходили, но никто не видел, какие у меня есть сокровища. Я уже и так был наказан за хвастовство. Так что, вид моей пустой хижины, наводил их на грустные мысли, о бесполезности воровства. Правда, этим страдала лишь небольшая их часть. Кроме этого, мёртвые головы у моей хижины, как-то не располагали к экспроприации чего-либо.

И фраза, «он же дикий, ему не надо», тоже не сильно «прокатывала». А тут, и возвращение Момо… С рассказом о массовых убийствах подданных Франции, да ещё, и в особо жестокой форме, о чём ненавязчиво напоминала голова французского лейтенанта, на копье Момо. Так что, слухи о моей экспланаде с французами, наверняка, уже дошли до обеих столиц. Такой щелчок по носу мне не должны были простить.

Но всё было не ясно. Казаки, и все русские, называвшие себя казаками, здесь в Африке, должны были сделать самое главное, рассказать обо мне, и моём войске, и желании принимать к себе людей, а там…

В конце концов, были же ещё и вольнонаёмные, и просто авантюристы, отставные военные, наконец, не нашедшие себя на гражданке, желающие разбогатеть, и получить кучу эмоций, вместе с приключениями.

От моих мыслей меня отвлёк атаман Ашинов, зашедший ко мне попрощаться.

— Команданте Иван, уходим мы, — начал он грустный для меня разговор.

— Жаль, Николай Иваныч. Я привык к вам, и к вашим историям, да и…

— Как тебя-то теперь называть… князь, — растрогался в ответ Ашинов.

— Будешь в Ставрополе, кланяйся городу, — ответил я, — как станешь на крепостной стене, повернись на запад, и помолись за меня. Я услышу, не сумлевайся. А звать… зови меня Иваном Чёрным, русским негром.

Ашинов осторожно приблизился ко мне, и, заглянув в мои грустные глаза, одним движением заключил меня в крепкие мужские объятия, и больше ничего не говоря, вышел из хижины. Утром казаки, построившись на полигоне, прощались со мной и, пытаясь чётко чеканить шаг, с обнажёнными шашками, приставленными к правому плечу, прошли строем мимо меня.

Они ушли вместе с Аксисом Мехрисом, торопившимся по своим делам. С ними ушла и часть священников, выполнивших свою миссию. А я остался один, только рас Алула Куби, молча стоял за моим правым плечом, строго поджав обветренные губы, и топорща свою бороду.

Я смотрел вслед казакам, и мою душу переполняли эмоции. В первый раз за последний год, что-то дрогнуло в моём сердце, и одинокая слеза побежала по щеке. Я русский, и не могу не тосковать по Родине, это я понял здесь, и сейчас. Сухой ветер саванны быстро высушил слезу, но не смог высушить моё сердце. Развернувшись, я ушёл.