Дело оказалось, и вправду, деликатное. Иван[40], старший из ее сыновей Елизаветы Андреевны, прошлой зимой нарушил, по невнимательности, правила Вексельного Устава. Ожерелье ему, видите ли, приглянулось. А наличных не оказалось, только вексель. Он векселем и заплатил. И все бы ничего, но вексель был с записью «платить Ивану Воронцову-Дашкову, не приказу», то есть содержал прямой запрет на дальнейшее индоссирование[41]. А Иван, не обратив внимания, сделал на нем следующую передаточную надпись, что давало повод обвинить его в мошенничестве.
К моменту, когда все это выяснилось, ювелир уже передал вексель «для погашения» этому самому Пересу Рабиновичу по прозвищу «Полтора жида», имевшему в Одессе славу финансовой акулы.
Было совершенно ясно, что ловкий адвокат в суде добился бы оправдания Ивана. Но не менее ясно, что обеим сторонам будет лучше, если дело будет улажено мирным путем.
Пообщавшись накоротке с Рабиновичем, Наталья Дмитриевна уяснила, что добивается он вовсе не суда и позора для молодого графа, а благодарности. Причем благодарности не денежной, а некоей услуги. Хотелось ему, чтобы одному американскому еврею разрешили купить некий заводик в Одессе. И расставаться с сомнительными векселями до оказания оной услуги не желал.
Елизавета Андреевна, услышав пожелание Рабиновича, только хмыкнула. Получить разрешение у «милого Ники» и ей, и самому Ивану, было, разумеется, нетрудно. Вот только для этого надо было вернуться в столицу, а это планировалось не раньше, чем через месяц-полтора. Но могло и затянуться немного.
В результате для Натальи Дмитриевны все решилось самым лучшим образом. Графиня выделила нужную сумму и попросила «милую молодую родственницу» задержаться в Одессе на месяц-другой, чтобы проследить за окончательным разрешением вопроса. Сама же она, увы, вынуждена следовать дальше — в Крым и на Кавказ, инспектируя необъятные владения Воронцовых-Дашковых.
В результате всего этого Наталья Дмитриевна оказалась с некоей суммой денег в апартаментах, снятых в знаменитом доме «генеральши Синицыной» на ее имя до самого конца лета. Папенька, у которого она письмом испросила разрешения задержаться в Одессе на лето, поначалу поворчал, но узнав, что это вызвано просьбой «самой Елизаветы Андреевны», дал согласие. Впрочем, не преминув прислать письмо на двенадцать листов, в котором напоминал, как ей следует себя вести, чтобы не уронить честь рода. Присланные ему пятьсот рублей — половину суммы, оставленной Елизаветой Андреевной «для достойного проживания и представительства» (ну и в благодарность, не без того), он величественно оставил без комментариев[42].