Он повернул ключ, торчащий в замке зажигания. Рядом с рынком гнилым зубом торчал остов отеля, построенного лет десять назад и сожжённого при последнем перевороте. Туда Лёха и направил грузовик — к провалу подземной парковки. Даже если железобетон не заглушит сигнал мобильника — взрывную волну и осколки удержит точно.

Стриж почти успел: телефон в кузове предательски запиликал, когда он уже выпрыгивал из кабины.

Взрыв убил его мгновенно.

Не было ни света в конце тоннеля, ни забвения. Лёху словно швырнуло в прорубь и неумолимо затягивало под лёд. В угасающем сознании билась пугающая мысль, что это совсем не похоже на рай.

Потом пришла боль, и мыслей не осталось. В глаза ударил холодный слепящий свет, а из груди вырвался крик. Тело выгибало в агонии, сознание вспыхивало и вновь угасало, оставляя в памяти неясные образы.

Пол из грубо отесанного камня. Люди. Не медики. Говорят что-то, но слов не понять. Крики боли. Десятки голосов, сливающихся в бредовую симфонию.

Темнота.

Лёха не представлял, сколько валялся в бреду, время от времени приходя в себя. В голове была какая-то каша, перед глазами плыло, ощущения сплетались в болезненный ком. Запахи дерьма, блевотины, голоса людей, конское ржание, подкатывающая к горлу тошнота, круги перед глазами и ускользающее сознание — вот и всё, что составляло теперь его жизнь.

Когда голова наконец прояснилась, Стриж просто наслаждался, как может только человек, у которого впервые за долгое время ничего не болело. Шум дождя, барабанящего по дощатым стенам, убаюкивал, даря измученному разуму покой. Не мешала даже вонь нечистот — близкая, словно где-то рядом стоял деревенский сортир.

А затем в памяти начали проясняться последние события и Лёха открыл глаза.

Он выжил. Непонятно как, но выжил. Но почему-то над головой потемневшие от времени доски, а не белый потолок больничной палаты. Зато удалось пошевелить руками и ногами. Тело ощущалось странно, как после наркоза, но он точно не беспомощный ампутант.

Эта мысль принесла непередаваемое облегчение. Стриж прикрыл глаза и от души поблагодарил ангела-хранителя, совершившего чудо даже по библейским меркам.

— Ты с ним нянькаться собрался, Рябой? — в уши врезался хриплый мужской голос.

Лёха открыл глаза, повернул голову и растерянно уставился на двух людей, словно сбежавших из массовки исторического фильма про испанских конкистадоров. Оба в чёрных кирасах и шлемах, длинных плащах с откинутыми капюшонами и откровенно гнусным выражением на харях. Один — взрослый мужик, явно за тридцатник, с роскошными чёрными усищами, а второй — сопляк с рябой мордой и жалкой порослью под носом.