Его родительница, Екатерина III, по-стариковски сидела у окошка и пила чай из фарфорового сервиза.

— Матушка, при всём уважении, но это какая-то чушь…

— Это не чушь! — возразила Екатерина. — Взгляни на документ.

— Но…

— Взгляни внимательно. Что ты там видишь?

— Кхм, — прокашлялся Алексей Николаевич с явным намерением начать читать документ, но его перебили снова.

— Десять тысяч рублей! — надрывно крикнула Императрица. — Ты всерьёз думаешь, что сотрудникам Тайного Указа действительно нужны эти несчастные десять тысяч рублей? Для людей, которые рискуют жизнью во имя страны? Нет! Для них куда важнее твоя подпись. Этот документ не про деньги, сын. Он про напоминание о том, куда может привести служба в Семёновском и Преображенском полках Его Величества, и о том, что Его Величество помнит про своих людей.

Признаться честно, до этой мысли Екатерина дошла не сама. Слово в слово, всё то же самое очень долго и нудно вбивал ей в голову Михаил Михайлович Панкратов.

— Я делала, и ты не переломишься, — сказала как отрезала Императрица и отхлебнула чаю.

Алексей Николаевич тяжко вздохнул, взялся за верхний листочек стопки и прочитал его от корки до корки. Подписал. Взял второй. Взглянул на имя в шапке документа и тоже подписал. Взял третий…

«Его Величеству нравятся имена», — с ужасом понял Василий Степанович, когда самодержец остановился взглядом уже на десятом документе: «Человек развлекается единственно возможным для него сейчас способом».

А значит нужно развлечь его как-то иначе и… да пусть отсохнет у Панкратова его чёртов язык с этими тупыми шутками про стихи, но в стрессовый момент ничего кроме стихов действительно не лезло в голову.

А стопка всё мельчает. А до подмешанного документа осталось десять листов. Девять листов…

— Ваше Величество, вы любите поэзию?

Сработало! Алексей Николаевич поднял глаза, и будто заинтересовавшийся учитель прикусил ручку.

— Вы пишите?

И кой-то чёрт дёрнул Уварова ответить:

— Да!

— Ну так прочитайте нам что-нибудь, — попросил Его Величество и вернулся к подписям. — Из своего.

…восемь листов. Семь листов…

От напряжения Василий Степанович аж испариной покрылся. Мозг его сейчас лихорадочно соображал, что же делать. Фристайл — явно не его жанр. «Я помню чудное мороз и солнце» — вот чтобы он продекламировал бы первым делом, случись так, что нужно придумывать.

С другой стороны, что он может знать из поэзии такого, чего не знает Его Величество? Где его образование, и где образование самодержца? Если Уваров и помнил хоть какие-то стихи из школьной программы, то Алексей Николаевич в довесок помнил кем и в каком году они были написаны. Причём наверняка.