Тело сработало само, словно устало от мытарств и захотело покончить на сегодня. Мой клинок встретил его, но не ударившись, а соединившись. Я не вел его силой, я просто направил, используя его же инерцию, уводя клинок в сторону по широкой дуге. В момент, когда его корпус раскрылся, я нанес короткий, точный укол.

Рапира Рихтеровича, выбитая из ослабевших пальцев, взлетела в воздух, описала дугу и со звоном упала на каменные плиты в нескольких шагах от нас.

Он стоял, глядя на свою пустую руку, затем на меня. В его глазах на мгновение вспыхнуло искреннее изумление.

Феликс Рихтерович медленно опустил руки.

— На сегодня все, — сказал он тихо, но с удовлетворением. — С этого дня, Громов, ты не делаешь ничего другого. Ты забываешь все остальные приемы. Ты отрабатываешь только этот. Снова и снова, пока он не станет частью твоего дыхания. Пусть Орлов считает себя гением фехтования, пусть он знает тысячу финтов. Ты будешь знать только один. Но если ты сделаешь его правильно, Виктор, и он проиграет.

Мы попрощались с Рихтеровичем у ворот. Он снова крепко пожал мне руку и, глядя поверх моего плеча на Лидию, сказал:

— Ты хорошо его подготовила. Я впечатлен.

Обратная дорога прошла в сгущающихся сумерках. Я вел машину, держа в фокусе белую полосу разметки в свете фар. Девушки молчали на заднем сиденье. Каждая думала о своем, и никто не хотел говорить первым.

Лидия назвала адрес. Я включил навигатор и свернул с центрального проспекта в тихие районы. Здесь все было иначе — не было ни портовой суеты, ни серых панельных многоэтажек. Улицы были широкие, чистые, пустынные.

Высокие каменные заборы, местами увитые плющом, прятали ухоженные дворы и большие дома. Старые дореволюционные дачи с резными верандами стояли рядом с современными виллами из стекла и бетона. У всех домов было что-то общее — чувство, что здесь живут люди с деньгами.

Кованые фонари освещали мокрый от вечерней росы асфальт. В окнах горел свет, но за стеклом не было видно движения. Только идеальные интерьеры, аккуратные, холодные. На улицах никого — ни прохожих, ни машин. Не лаяли собаки, не играли дети. Тишина.

Я остановил «Имперор» у ворот особняка Морозовых и заглушил двигатель. Дом был большой, внушительный. Три этажа белого камня, темная черепичная крыша, высокие узкие окна с тяжелыми шторами. Красиво и невероятно дорого. Я непроизвольно задумался о том, что мой особняк имел нечто схожее с местной жизнью, вот только он находился на отшибе, и в нем напрочь отсутствовала прислуга. И что-то в ближайшее время у меня не было желания ее заводить.