Я открыл глаза. Реальность вернулась — запах туи, свет фонарей, тишина в салоне.

— Виктор, — голос Алисы прозвучал испуганно.

— Да?

— Как думаешь, все будет нормально?

Я посмотрел на темные окна особняка. Что там происходит? Говорят ли они? Кричат? Молчат, стоя друг напротив друга в этом огромном доме? Об отношениях Лидии и ее отца я знал только то, что они были напряженными. И холодными. Слишком холодными для отца и дочери.

— Не знаю, — ответил я честно. — Отношения с родителями… это сложно. Особенно если у вас разные взгляды на жизнь.

Мне захотелось спросить, а как было у нее. Какими были их отношения с отцом. Что случилось с матерью, о которой она ни разу не упоминала. Узнать больше о той жизни, что была до меня, до Громова. Но я промолчал. Рана была слишком свежей. Девочка только начала оттаивать, перестала вспыхивать от любой искры, обжигать меня ненавистью. Не стоило бередить едва зажившее.

— Мы с папой хорошо ладили, — сказала она вдруг, словно прочитав мои мысли. Голос был тихим, задумчивым. — Мамы не стало во время родов, поэтому папа с самого детства тянул меня один.

Сердце сжалось. Я не ожидал, что она сама заговорит об этом. Повернулся к ней. В полумраке салона я видел только силуэт, но чувствовал, как ей тяжело произносить эти слова.

— Он не искал себе другую жену?

Алиса хмыкнула — в этом звуке была и горечь, и гордость.

— Была одна, которая набивалась. Но когда папа заметил, что она не хочет со мной ладить, он порвал все отношения.

— Видимо, он в тебе души не чаял.

— Как и в маме, — она вздохнула, и этот вздох был полон нежности. — Он иногда, вечерами, листал старый альбом с фотографиями. Они там были совсем молодые.

Я представил это. Одинокий мужчина, потерявший любимую женщину, растит дочь, похожую на нее. Каждый раз, глядя на ребенка, видит черты той, кого больше нет. Это должно было одновременно и исцелять, и причинять боль. Каждый день. Годами.

— На кого ты больше похожа?

В зеркале заднего вида я увидел, как ее губы дрогнули в печальной улыбке.

— На маму. Ты и сам мог догадаться, Громов. Видел же моего отца. Мы с ним почти не похожи.

Я попытался вспомнить. Савелий Бенуа — полный, темноволосый, кареглазый, а она рыжая, зеленоглазая. Ничего общего.

— И правда.

Пауза. Я слышал ее дыхание, ровное, спокойное. Момент был хрупким. Она впервые говорила со мной так откровенно и без напряжения. Просто говорила.

— Громов, — ее голос внезапно посерьезнел, потерял мечтательность.

— Да?

— Почему… почему ты сделал это?

Я вздохнул. Вот оно. Вопрос, которого я ждал и не хотел слышать, потому что дальше придется выкручиваться как ужу на сковородке. Вопрос, на который у меня не было ответа.