Но в это время случилось происшествие, сильно поправившее наши дела. По берегам Амура вдруг пронесся слух: кета идет!

Что тут началось! Ближайшие нанайские стойбища, включая поселение Анги, буквально опустели. В них не осталось ни одной живой души, кроме совсем немощных стариков да малолетних детей, неспособных к тяжелой работе. Собак почти всех забрали с собой — они были незаменимыми помощниками в перетаскивании грузов и охране улова. Все — охотники, их жены, подросшие дети — нагруженные плетеными котомками, неводами, сетями и разнообразными рыболовными снастями, тронулись в путь, занимая веками известные, удобные для лова места на берегах Амура и впадающих в него рек и ручьев. Женщины-нанайки споро устраивали на берегу временные жилища из жердей, бересты и еловой коры — «хомораны», устанавливали длинные ряды вешал — «дзеегдони» — для сушки будущей юколы. Разумеется, мы тоже решили принять участие во всеобщем веселье. Я немедленно вывел всех своих людей, способных держать в руках хоть какую-то снасть, на берег Амбани Бира, впадающего в Амур неподалеку от нашего лагеря. И мы не ошиблись. Едва мы подошли к воде, как обнаружили, что река впереди буквально кипит от рыбы! Секунда, другая, и вот уже первые мощные рыбины серебристыми веретенами замелькали мимо нас, рассекая свинцовые воды ручья. От их движения и силы вода бурлила и пенилась.

— Смотрите! Вон на перекате у коряги заиграла! Гоголем, гоголем скачет! — закричал Захар, указывая на место, где вода то и дело вздымалась небольшими фонтанчиками.

— Это она икру «отбивает»! — объяснил он Орокан.

— Что значит «отбивает»? Зачем? — недоумевал я.

— Так ведь икра в ястыках, в пленке такой. Когда икра созреет, кета должна ее по икринке отметать. Ну, пленку, в которой икра внутри, надо разбить. Она и не ест даже ничего в это время, поэтому в брюхе только икринки. Вот и прыгает, бьет себя об воду со всего маху. А те, что впереди плывут — это самцы. Путь от «вражин» — щук, тайменей — чистят. А уж только потом самки пойдут, в сопровождении этих самых защитников.

Действительно, рыба просто безумствовала. Перед нашими глазами то и дело по воде проносились оборванные самодельные снасти, а над водой периодически раздавались азартные и панические крики как нанайцев, так и моих людей:

— Тащи, тащи! Уйдет, проклятая! У самого берега! Вместе со снастью ушла! Держи ее!

Нанайцы, наши союзники из стойбища Анги и других окрестных поселений вели себя не менее экспансивно: для них «ход кеты» означал примерно то же самое, что уборка урожая для русских крестьян — залог сытой зимы. Причем кета не только «хлеб», но и «сено» нанайца — именно кетовой юколой они кормят ездовых собак, сжирающих как бы не больше людей. Лов продолжался до поздней ночи, пока можно было хоть что-то различить во тьме. Но самое интересное, как оказалось, было еще впереди!