— Какой ты настырный, — ворчит тетка, — Жди!

Она скрывается за какой-то дверцей, а я остаюсь один. Еще раз оглядываю храм. Красиво, благолепно, но не трогает. Видимо советское безбожное воспитание из меня не искоренить. Я даже в духов, которых сам видел, не верю. Считаю их галлюцинациями. Игрой своего больного разума. Наконец появилась Олимпиада.

— Пойдем, — неприветливо бросает она, — Ждет Его Высокопреподобие. Ходют тут всякие. Отдохнуть человеку не дают, — весь путь до кабинета батюшки она пыталась меня пристыдить. Не получилось у нее. Я сюда не для праздного разговора пришел.

— Здравствуйте, Ваше Высокопреподобие, — перекрестившись на иконы, уважительно кланяюсь старику.

— Здравствуй, Митрий. Как прежде отцом Федором величай. Садись, — он машет рукой на место перед столом. Сам развалился на своем рабочем месте, откинувшись на жесткую спинку неудобного деревянного стула. Почему неудобного? Так сам на таком же сижу. — Что случилось? Полицейские? Так служба у них такая,­ — старик сквозь силу улыбается, но взгляд, не смотря на улыбку, острый, изучающий, ловящий каждое мое движение. А выглядит отец Федор не важно. Устало. Да и бледный, как мел. Взглядом псиона пробегаюсь по нему. Да, помотало батюшку. Суставы больные, в почках камни, сердце. Судя по тому, как пульсирует кровь еще и давление высокое. А это? А это, похоже, старая рана от пули. Повезло. Чуть-чуть правей — и позвоночник в хлам. А боли у него, должны быть, сильнейшие! Но виду не показывает, терпит. Подлечить бы его, да как воспримет? Вдруг за волошбу посчитает, подумает, что шаманские штучки какие к нему применяю, а это, вроде, грех большой. Ладно, потом спрошу. Пока о деле.

— С полицией нормально все. Разобрались. Да и не пришел бы я к Вам по такому поводу.

— Тогда с чем пожаловал?

Я делаю глубокий вдох и как в омут головой:

— Голод! Тиф! Холера! Осенью начнется. Про неурожай знаете?

И словно не было передо мной только что совершенно разбитого страдающего от кучи болячек человека. Стальная пружина, не человек! Отец Федор перекрестился твердой рукой и вперил в меня тяжелый взгляд, навалившись локтями на разделявшую нас столешницу:

— Говори! Все говори! Откуда знаешь⁈ Почему ко мне пришел⁈

А может старик! Даже на меня жути нагнал! Знаете, тусклый свет из небольшого оконца, лихорадочно горящие глаза на бледном лице, спертый воздух. Вспомнились пересмотренные когда-то исторические фильмы о застенках Скуратова и Ромодановского. Да, нет! Чушь! Не то сейчас время.

— Откуда знаю, не скажу. Считайте, видения были. Дело Ваше верить им или нет, — ну не говорить же, что вспомнил я об этом, когда разговорился ночью в камере с Кузьмой. Мужичок посетовал, что прошлый год неурожайный был, а этот и того хуже будет. Ну, а о голоде 1891−92, наверное, все слышали в мое время. Я- так точно. А что мне еще делать было в больнице, когда еще при уме был. Смотрел ролики по ютубу, да читал кое-что. Все обо всем. Только вот в памяти не все отложилось, что-то забылось, что-то не заинтересовало. А тут, как озарение.