— Настанет время, расскажешь о себе правду, — продолжил старик, — А пока не чувствую я в тебе зла. Только на разбойников, родных твоих лютой смерти придавших. Мстить собрался?

Пожимаю плечами. Ну а что, он ждет, что я скажу, да, мол, собрался двух негодяев убить?

— Твое право. Удивлен? — поп смотрит на меня, нахмурив брови. Молча киваю. Удивлен! Конечно, удивлен! — Отговорить тебя не смогу. Ведаю то. Одно скажу. Губит душу месть, разъедает, — он качает головой, — Но и понимаю тебя. Не должны такие лиходеи кровавые, детей и женщин убивающие по земле ходить, — он крестится на иконы и снова смотрит на меня, — Об одном прошу, не очерствей сердцем на этом пути. Чтобы таким же не стать. Молиться буду за тебя.

— Не стану, батюшка, — смотрю ему в глаза, — Постараюсь не стать, ­– и, повинуясь спонтанному позыву, предлагаю, — Примите на храм от меня, отче?

— Отчего не принять, коль от души, — пожимает плечами старик.

Быстро разматываю тесемки мешка и ныряю рукой внутрь, зачерпнув пригоршню ювелирки, захваченной из подземелья. Высыпаю на стол перед священником. Пара цепочек, какое-то колье, пара колец и мужской перстень со слегка затертым вроде даже знакомым гербом, зацепившийся за цепочку. В самый неподходящий момент он падает на пол, едва не укатившись под стол. Успеваю задержать его ногой и, подняв, кладу на кучку золота. Батюшка осторожно берет в руки перстень и разглядывает его, поднеся к свечам.

— Откуда⁈ — голос его становится требовательным и суровым. Понимаю, о чем подумал.

— Нет на них крови, святой отец. Криминала тоже нет. Считайте, наследство то мое.

Он долго пристально смотрит мне в глаза. Не отвожу взгляда, открыто глядя на него. Тут совесть моя чиста, побрякушки действительно наследство, оставшееся мне от старого герцога и обитателей научного центра. Наконец батюшка кивает.

— Ты хоть цену им знаешь?

Да откуда⁈ Я цену газеты местной только сегодня узнал. А в этой ерунде так и вовсе никогда не разбирался. Это бывшая моя глазами алчными горела на все блестящее, а я равнодушен всегда был.

— Не дороже денег, — легкомысленно машу рукой. Ну не понимаю я пиетета перед золотом и драгоценными камнями. В той жизни не понимал, и сейчас ничего не изменилось. Да и что мне делать с таким количествам золота? Нагреб-то я его щедро. А батюшка к делу пристроит. Понравился он мне.

— Удивил ты меня, Дмитрий. Ох и не прост ты, — покачал головой отец Федор, — Ладно, ступай. Устал я, да и подумать надо, — и тоном, не подразумевающим ослушания, приказал, — Вечер уже. Сегодня при храме переночуешь. Олимпиада покажет где. Завтра пойдешь хорунжего своего искать. Служке прикажу, до путейцев проводит тебя.