Часть вторая. Глава седьмая
Глава седьмая.
Покачивающаяся в седле сильга улыбалась. А мы улыбались ей в ответ с тем же радостным неверующим облегчением. Двое из трех еще не очнулись, но явно начали приходить в себя. Медленно и осторожно они возвращались к жизни, уже что-то бормоча, с кем-то споря и порой шевеля руками. Третий пока лежал тихо, но стал дышать явственно глубже и спокойней. А вместе с пробуждающимися внуками к жизни вернулся и старый Часир — из его запавших глаз исчезла больная муть безнадежности и страха. Вернув себе неутомимость, он то и дело спешивался, хватал лошадей за поводья и вел по особо опасным местам, где потрескавшийся камень разошелся под напором жесткой желтой и колючей травы. Яки хватали эти стебли на ходу, доказывая, что куда менее привередливы к предложенному угощению…
Я двигался вперед. Но мыслями все еще был там — у входа в древнюю братскую гробницу.
После короткого сна, что немного восстановил наши силы и опять вернул в животы бурчащий голод, мы, давая еще немного времени больным, занялись осмотром бурого пика. И первое, что нам сообщил Часир — входную резную плиту осквернили. Он показал нам неглубокие борозды и пару сколов на краях, после чего шаркнул сапогом под плитой, сгреб пальцами немного мертвой почвы, принюхался и протянул мне. Пригнувшись, я вдохнул запах и поморщился. Моча… Уже исчезающий запах мочи. Кто бы не явился сюда, он мимоходом нанес несколько сильных ударов по резной плите, а затем справил на нее нужду…
Удивительно…
Да, мерзко, кощунственно, но сильней всего я чувствовал удивление.
Опять осквернение могил. А ведь это великий грех. И за него грядет не менее великое наказание после смерти. Подобное деяние придется искупать собственными мучениями в огненной тьме Раффадулла.
Нам это внушают сызмальства. И с самого детства я был приучен к частому посещению кладбищ, где прибранные могилы предков высились цветочными холмиками, для меня казавшимися величественными горами. Увитые вдовьим виноградом тяжелые каменные плиты высились у изголовий, давая каждому желающему прочесть имена и время жизни… Я часами бродил по широким светлым дорожкам, вчитываясь в имена и задаваясь слишком ранними для мальчишки вопросами о жизни и смерти. Почему вон тот прожил сто два года, а лежащий рядом его праправнук не осилил и двенадцати? Почему кому-то был отмерен полный срок, а кто-то не успел сделать и глотка из протянутой к устам чаши, что полна благоуханными годами счастливой жизни? Кладбище учит задумчивой смиренности и навеки вплетает в мысли струнку фатализма…