— Нимрод! Она любила тебя!
— Рург… Рург… возьми меня за руку…
Схватив его мокрую руку, я крепче сжал пальцы:
— Она любила тебя, Нимрод! Любила! Очень любила!
— Любила… — слабо улыбнулся Ворон и медленно опустил голову на пол — Любила меня…
Еще через мгновение он умер. А я остался сидеть рядом с ними на покрытом осколками полу, глядя на угасающую лампу. Вспышка… вздрагивающий огонек набирает силу и… окончательно потух, погружая комнату в кромешную тьму…
Конец первой части.
Часть вторая, глава 1
Часть вторая.
Глава первая.
Тюрьма Буллерейла являлась живым и печальным доказательством старческих брюзжаний о том, что в прежние времена все было иначе. Люди были добрее, щедрее и куда менее склонны к совершению греховных деяний. И с ними было трудно спорить. Прежде и одного подвала было достаточно для размещения городских преступников всех мастей, а теперь же едва-едва хватало недавно выстроенной каменной длинной постройки с двадцатью тюремными камерами, двумя тесными пыточными комнатами и экзекуционного дворика окруженного высокими каменными стенами. А ведь городок не то чтобы сильно разросся за последние годы — если опять же верить слова седых как лунь стариков с их высокими посохами.
Место казни скрывалось от посторонних глаз далеко не везде. Живы еще были порой крайне причудливые и порой никому кроме одного старого племени неизвестные традиции по наказанию совершивших преступление. Но традиции эти исчезали. Сестры Светлой Лоссы из года в год настойчиво повторяли одно и то же, говоря, что даже лицезрение чужих мук приравнивается к греху требующему очищения. При этом не уточнялось считается ли за грех случайно брошенный взгляд и потому, дабы избежать даже малейшего шанса на подобное согрешение, места казни начали ограждаться высокими стенами, что не только скрывали от чужих глаз происходящее в них, но и надежно гасили перепуганные вопли не желающих умирать преступников. Понятно, что стенами не приглушить вопли пытаемых, но для этого имелись безоконные пыточные с толстыми стенами и плотно прикрывающимися дверьми. Ничто не смущает умы и души горожан. А палачу приходится исходить потом в душных казематах…
Хорошо, что меня толкнули в обычную камеру, где кроме меня уже томилось двое и где над заполненным соломой углом имелось зарешеченное небольшое оконце. Ступив внутрь, я повернулся к молодому безусому стражу и поднял связанные руки:
— Развяжи.
— Пусть собратья твои по греху развязывают! — ответил страж, но внушительно не получилось по причине сорвавшегося в самый неподходящий миг голоса. Побурев, страж хлопнул решеткой, лязгнул замком и поспешно удалился, стараясь держать спину как можно прямее. Второй стражник, постарше и смутно мне знакомый, смерил меня долгим задумчивым взглядом, но явно не преуспел в воспоминаниях и, опустив алебарду, тоже ушел.