Опустив одну руку, она повела ей над льдом и снова приподняла. В ее пальцах покачивалась зажатая серая… змея? Может и змея, если только эти гады успели научиться отращивать кожистые крылья…
— Ты кричала про глаза… — вспомнил я.
— Шанора называют ловцом чужих взглядов. Стоит ему поймать глазами и ненадолго удержать твой взгляд… этого достаточно, чтобы тмеллы знали куда лететь и кого жалить. Они жадны до крови.
— Такой красивый… — выдохнул я, вытягиваясь на одеяле — И такой мерзкий…
— Главное мы живы. Все живы… Полежи спокойно, Рург. Я должна заняться твоими ранами.
— Расскажи о шаноре — попросил я, прикрывая глаза.
— Полежи спокойно!
— Прошу… расскажи…
— Позже — воспротивилась сильга — Позже. Все равно тебя сейчас сморит. Ведь кровь шанора тоже ядовита… а я не уверена сколько ее можно было тебе испить… Уже вижу черный румянец на твоих щеках…
— Проклятье…
— Спи, Рург… спи…
Часть вторая. Глава шестая.
Глава шестая.
Проснувшись, еще не открыв глаза, первое что я почувствовал так это голодный холод. Одно из самых ненавидимых мной ощущений. А теперь ко всему этому еще добавилась ноющая боль.
Любому зимнему путешественнику, идет он пешим или же покачивается в седле, и без того приходится несладко. Особенно его злая зима вдруг решит усилить свою убийственную стужу. Но даже мороз можно преодолеть, когда живот полон сытной доброй едой. А вот если ты проголодался, а седельная сумка с припасами пуста… тогда начинается голодный холод, что сначала обжигает и колотит как снаружи так и изнутри, тычет тебе под и без того подламывающиеся колени, толкает в спину на спусках, а затем, коли ты не сдаешься, начнет нашептывать в побелевшие от мороза уши — остановись ненадолго, привались во к тому дереву, соберись с силами… И коли прислушаешься к сему шепотку… то найдут твое мертвое тело лишь с приходом тепла, когда растает снег и подсохшими тропами вновь двинутся люди. Я уже сталкивался с подобным… Мне приходилось и самому преодолевать такое и находить тех, кому преодолеть не удалось, и они сдались, навеки скрючившись под еловыми стволами. Наученный горьким опытом с тех пор всегда вожу в собой солидный запас съестного. Вот только в этот раз та седельная сумка осталась в доме старого Часира…
Да уж… насколько бы великой ни была усвоенная жизненная мудрость, однажды все найдется причина не следовать ей… и сразу же придется пожалеть о столь глупом поступке. Я бы не отказался сейчас похрустеть подсоленным ржаным сухарем…
Выдохнув, стиснув зубы, с силой прижав язык к зубам — дабы не возопить позорно в случае чего — я медленно и осторожно шевельнул рукой. Боль тут же усилилась и… снова успокоилась. Она как бы предупреждала — не играй со мной, глупец. Лежи смирно, коли не хочешь познать моего гнева… Но я смирно лежать не стал. Шевельнулся еще раз, оперся о локти и ме-е-е-едленно начал садиться. Задумка удалась, а боль осталась терпимой. Здоровой рукой придержав укутывающий меня плащ, я неспешно огляделся, в то время как рука искала оружие и не находила. Накатило недовольство, но тут пальцы наткнулись на рукоять меча, а следом и на убранный в ножны кинжал.