Кошка не отступила. В два раза крупнее андорманской рыси, кошка даже не двинулась с места, а у ее левой передней лапы лежал мой меч с красной рукоятью. Я не промахнулся, но на густой белой шерсти ни кровинки…

— Не смотри на нее долго! Украдкой!

Судя по крику, сильга была уже куда ближе. А я… я просто прыгнул вперед, выставив перед собой выхваченный из ножен обычный нож, а кинжал держа у бока. Обычная обманная трактирная и почти разбойничья уловка. Такую используют против подвыпивших дуралеев, но никак не против обычного зверя.

Кошка не шелохнулась, приняв удар ножом словно бы насмешливо подставленной шеей. И моя рука натолкнулась будто бы на каменную стену! Запястье ожгло болью. Нож едва не вывернуло из рук. А тварь даже не двинулась! И зарычала мне прямо в лицо, сверкнув янтарными глазищами… Смутное движение ее правой лапы я заметил лишь краем глаза. Дернулся. Но оскользнулся и правое плечо пронзило огненной болью. Выскочивший откуда-то Часир, тоже замеченный мной лишь мельком, с утробным воем потерявшего все человека опустил на голову кошки короткий топорик с изогнутой рукоятью. Удар был сильным. Но лезвие отскочило от головы зверя и лишь ухо с кисточкой недовольно дернулось. Шевельнулось мохнатое плечо, скрежетнули когти задних лап, приоткрылась шире черная пасть и… я не успевал… я знал, что не успею. Но тварь вдруг вздрогнула, жалобно мяукнув, припала ко льду, прижав уши… и я коротким ударом вбил кинжал по самую рукоять в правый чуть прищуренный глаз. Вбил и… уже ничего не понял, просто куда-то летя, смотря в сереющее небо и чувствуя, как по груди расползается смертный холод. Удара о лед я уже не почувствовал. Как и прикосновения льда к щеке. Сквозь пар собственного дыхания я, безвольно распластавшись на мосту, смотрел на три распростертых черных силуэта на мосту, сбившихся в кучу лошадей и бегущую мимо меня сильгу с развевающимися волосами и с мечом в руках. Звук удара металла о плоть — обычный и мерзкий звук, когда отточенная сталь, как ей и положено, плоть все же разрезает, а не отскакивает — удивительным образом успокоил меня. Равно как и прерывистый жалобный кошачий вой, что последовал за этим ударом. Успокоено улыбнувшись, я прекратил попытки шевельнуться и спокойно затих, мысленно отмечая, что все еще слышу частые удары, а где-то совсем уж далеко по-бабьи причитает старый Часир, склонившийся над своими внуками.

— Да живы они! — несмотря на затухающее сознание, я на миг очнулся, удивленно моргнул, скосив глаз на медленно краснеющий подо мной снег. Кричала сильга и судя по крику она была вне себя от злости — Помоги Рургу! Уйми ему кровь, старый ты дурак! Внуки очнутся от яда!