Хотя, конечно же, больше всего я ненавидела себя за то, что никак не могла ей помочь.
Я открыла глаза, протянула руку и заправила мамины волосы за уши.
— Ты у меня самая красивая, мама, — тихо сказала я и поцеловала её в лоб.
Взгляд упал на старые проржавевшие часы, стоявшие на столе — до моей смены оставалось полтора часа.
Стоило поспешить.
— Мне пора, мама. Я вернусь утром, миссис Фэнли присмотрит за тобой как всегда, хорошо?
Я коротко ей улыбнулась и направилась в коридор.
— Я тебя очень люблю, — тихо шепнула я, кинув на маму последний взгляд.
Я впустила нашу соседку миссис Фэнли, дала ей медную монету и, наконец-то, вышла за дверь душившей меня квартиры.
Я сорвалась с места раньше, чем услышала хлопок двери за спиной.
Я не смотрела куда бегу, потому что в этом не было смысла — ноги сами вели меня к нужному месту.
Спустя десять минут я толкнула скрипучую дверцу металлических ворот, и этот звук огласил тишину кладбища.
Тридцать шесть шагов вперёд, двадцать восемь направо и вот я уже стояла перед могилой папы.
Только здесь я чувствовала хотя бы относительную свободу, словно папа защищал меня даже с того света.
Словно поддерживал и не позволял опустить руки.
А мне так нужна была эта поддержка.
Мне так нужен был хотя бы просто тот, с кем можно было выговориться.
Я безумно устала молчать.
И поэтому закричала.
Громко, надрывно, словно пыталась так избавиться от всей той боли, что сжимала меня внутри в жестокие тиски.
Мой крик как будто забрал у меня все силы, и я упала перед могилой папы на колени.
— Что мне делать, папа? — с мольбой спросила я.
Я не знала, на что надеялась.
Но сама я не знала ответа на этот вопрос.
Все деньги, что я зарабатывала, я тратила на квартиру и маму.
Ела я только на работе и только то, что оставалось.
Первое время было брезгливо, но голод и безденежье довольно быстро помогли мне это преодолеть.
Одежду я брала из домов скорби, ремонтировала и перешивала.
Абсолютно всё, что осталось у нас после смерти папы, я уже продала.
Каждое платье, каждую занавеску и каждую книгу.
Наша квартира была практически пуста.
Одна кровать, один стул, один стол, один узкий шкаф.
Даже если бы я захотела от чего-то из этого избавиться, то не выручила бы и медяка, потому что почти всё это было найдено на городской свалке и находилось далеко не в лучшем состоянии.
Поэтому я не знала, я совершенно не знала, что мне делать.
Ужас и отчаяние словно родные сёстры сплелись во мне, душа изнутри.
Я даже не рассматривала предложение лекаря, хотя и признавала, что, возможно, он был прав.
Вот только я не могла подвести маму. Я дала ей обещание, что спасу её и я собиралась его исполнить.