Глава первая
— Она умирает, — скупо сообщил мне лекарь в потёртом костюме, вытерев лоб засаленным платком. — Ей осталось две-три недели, не больше.
— Но вы же говорили… — бесцветным голосом сказала я, стараясь не смотреть на маму.
— Я ошибся, леди Фостер. Ситуация слишком плачевна. Моих сил недостаточно, вам следует обратиться в столичную лечебницу. И перестать экономить на лекарствах.
— Вы знаете, что я не могу себе этого позволить.
Лекарь вздохнул, бросив короткий взгляд на безжизненно лежавшую на постели маму.
— Тогда вам лучше просто дать ей умереть, леди Фостер
— Ни за что, — тихо, но твёрдо заявила я, сжимая пальцами грубую ткань своей юбки.
Лекарь лишь неодобрительно покачал головой, собирая свои вещи.
— Без сильных лекарств и должной помощи в вашем сопротивлении нет смысла. Вы лишь продлеваете ей мучения.
Я сжала зубы, не желая с ним это больше обсуждать.
Опустив руку в карман, я достала одну серебряную монету, свою зарплату за целую неделю, и протянула лекарю.
В его глазах на мгновение мелькнуло сомнение и он нахмурился, вероятно, потому что сегодня никак не смог помочь маме, но всё же забрал монету, положив её в небольшой мешочек.
Я проводила его до выхода, закрыла дверь, а затем, прижавшись к ней спиной, глубоко вздохнула, раздумывая, что же мне делать.
В голове непрестанно крутились слова лекаря«ей осталось две-три недели, не больше».
Я оглядела нашу квартирку — продавать было уже нечего.
Попыталась потянуться к своей магии, но тут же оборвала себя.
Я давно знала итог, не было смысла себя мучить.
Магия закончилась ещё несколько месяцев назад, и с тех пор во мне не загоралось даже слабой искры.
Я сходила на кухню, подготовила таз с тёплой водой и всё необходимое.
Затем прошла в спальню и взглянула на маму.
Она была уже привычно бледна.
Истончившаяся сухая кожа давно словно просто обтягивала кости и, казалось, вот-вот могла порваться.
Порой мне было страшно её касаться.
Я обтёрла маму, нанесла ей на кожу крем, сменила её ночную рубашку и расчесала потускневшие тонкие волосы.
Раньше они у неё были такими же ярко-рыжими, как и мои, но сейчас уже сложно было сказать, какого они были цвета.
Я села возле маминой постели и взяла её практически невесомую прохладную руку.
Прикрыла глаза и поднесла её к своей щеке.
Так можно было хоть на мгновение представить, что это делает она сама.
Что она пришла в себя.
Как я мечтала вновь услышать её голос.
Взглянуть в её глаза.
Порой мне казалось, что я начинаю забывать и её голос, и её взгляд.
И в такие моменты я себя ненавидела, наверное, больше всего.