Тишина.

Долгих выпрямился. Повернулся к Вершинину.

— Доктор.

— Да?

— Вы ничего не видели. Ничего не обнаружили. Осмотр показал множественные рубцовые изменения, следствие побоев в детском возрасте, и недавнее истощение в стадии ремиссии. Всё. Точка.

— Но это же…

— Я знаю, что это. — Голос Долгих был тихим и абсолютно ровным, и именно от этой ровности у Семёна побежали мурашки по спине. — И вы знаете. И мы оба знаем, что будет, если информация выйдет из этой комнаты. Вам ведь нравится ваша практика, Аркадий Павлович? И ваша квартира на Мойке? И ваша жена с детьми?

Вершинин побледнел ещё сильнее. Кивнул.

— Вот и славно. Заключение — на мой стол к вечеру. Стандартное. Здоров, годен, без ограничений. Можете идти.

Врач ушёл, не оглядываясь. Скелет в углу продолжал улыбаться, а чего ему.

— Одевайтесь, — жандарм сел на кушетку, скрестил руки на груди. Молчал, пока его подопечный натягивал рубашку. Молчал, пока застёгивал пуговицы. Молчал, пока не сел напротив.

Потом заговорил.

— Рыльские.

Не вопрос. Да, собственно, о чём тут спрашивать.

— Перечёркнутый герб рода на коже, — продолжил Долгих. — Знак изгнания. Выжженный магическим огнём, судя по характеру рубцовой ткани. Так клеймят… нет, не предателей. Предателей наши милые лекари убивают. Так они клеймят пустышек — членов рода, рождённых без дара. Отречённых, лишённых имени и родовой защиты.

Семён молчал.

— Вы — Рыльский, — он произнёс это тихо, будто само слово могло быть услышано за стенами. — Бывший Рыльский. Пустышка. Изгнанник.

— Бывший, — подтвердил Семён. Отрицать было бессмысленно.

— Как вас звали?

— Не помню. — Технически — правда. Попаданец не помнил настоящего имени тела, которое теперь носил. Константин — это из сна, из обрывков чужой памяти, не факт, что достоверных.

— Не помните, — Долгих как будто попробовал слово на вкус. — Или не хотите говорить.

— Не помню.

— Дело ваше. — Жандарм встал, прошёлся по кабинету. Четыре шага до окна, четыре обратно. Привычка, наверное. — Знаете, что меня сейчас больше всего… озадачивает?

— Что?

— Что вы — пустышка. — Он остановился, повернулся к Семёну. — Пустышка, лишённый дара. Официально и бесповоротно. Клеймо — это ведь не просто знак. Это магическое воздействие. Оно выжигает связь между носителем и родовым источником — потому что мало какому роду улыбается сливать фамильную силу в обратный потенциал. Выжигает навсегда. После этого человек не может использовать магию. Вообще. Никакую. Он становится… ну, обычным. Как худшая часть населения империи.

— А я?

— А вы — используете. — Долгих подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза. — Вы подавляете чужое восприятие. Вы маскируете свой энергетический след. У вас повышенная мелкая моторика, явно выходящая за пределы нормы. Скорость реакции, координация — всё это на уровне одарённого. Причём не начинающего — на уровне крепкого, хоть и не слишком тренированного одарённого.