Долгих ушёл. Дверь закрылась. Папиросный дым повис в воздухе.

— Ну что ж, — сказал новоиспеченный сотрудник в пустую комнату. — Кажется, я теперь государственный служащий. Папа бы гордился. Мама бы обрыдалась. Бабушка бы сказала «опять во что-то вляпался, придурок ».

«У тебя нет ни папы, ни мамы, ни бабушки», — напомнил Шиза. — «В этом мире — точно. Привыкай».

— Я помню, спасибо.

«Пожалуйста. А теперь — или домой, не тормози».

На улице моросил дождь — мелкий, противный…ну,да чего он хотел от этого города. Литейный блестел мокрой мостовой, фонари расплывались жёлтыми пятнами в серой мороси. Было около десяти вечера, прохожих почти не осталось, только мобили проезжали мимо, и откуда-то с Невского доносилась далёкая музыка — то ли ресторан, то ли уличные музыканты, которые не сдавались дождю.

Семён шёл по Литейному в сторону Невского, потом свернул на Фонтанку. Не торопился, шагал размеренно, расслаблено изучал город.

— «Доволен?» — спросил Шиза.

— Не знаю, — честно ответил Семён. — Могло быть хуже. Но…

«Но ты чувствуешь, что что-то не так».

— Я чувствую, что этот тип знает больше, чем говорит. Сильно больше. И не только про клеймо.

«Конечно знает. Он жандарм. Знать больше, чем говорить — его профессия.».

— Ну ты прям поэт, аж Лермонтовым потянуло. С легким душком чуть залежавшегося Шекспира.

«Стараюсь. Но если серьёзно — он тебя изучал. Не только навыки, не столько даже. Он проверял, как ты реагируешь на давление, как принимаешь решения, как врёшь. И да, он знал, когда ты врёшь, не строй иллюзий, он понял, что ты не всё рассказал. Просто ему пока хватает того, что есть».

— Пока. Опять это слово, задолбало.

«Привыкай».

Семён перешёл через Аничков мост, остановился на секунду — посмотреть на коней. Клодтовы кони тут тоже были, или что-то очень похожее, только один из укротителей держал в поднятой руке не просто повод, а — если присмотреться — поводья, сплетённые в знак, похожий на руну.

Дома, на Разъезжей, заварил чай на маленькой электрической… или электромагической плитке. Несмотря на неприглядный внешний вид и дизайн «а-ля совок», достаточно внезапный в имперском Петербурге — работала она без нареканий.

Можно было сесть у окна, смотреть на улицу и подводить итоги.

Собственно, итоги. Он — попаданец в тело отверженного Рыльского, мелкого дворянина из Великого рода, клеймённого и выброшенного за бездарность. Тело это несло на себе следы жизни, которую Семён, к счастью, не проживал: шрамы от побоев, ожоги, порезы на запястьях… кто-то любил Константина Рыльского примерно так же, как выборгская братва любила доносчиков. Может, даже меньше.