Вышла луна, надувшаяся самомнением почти до полного круга. Сразу стало светло, как днем, или почти. Я толкнул ближнего подчиненного, разбудив.

— Подежурь, а я схожу посмотрю, как там, — приказал ему.

Видят кочевники, конечно, лучше меня, но я двигаюсь бесшумнее. Вдобавок натянул на голову черную маску с прорезями для глаз и рта. Устрою итальянским работорговцам маски-шоу. Если вдруг заметят меня, сперва подумают, стоит ли связываться с нечистой силой?

Они спали. Все пятеро. Причем те двое, что ранее сидели возле костра, почти потухшего, дрыхли рядом с ним, как и остальные. Видимо, решили, что в темноте никто не будет шляться по степи, не нападет на них. Я начал с тех, что должны были охранять покой и сон остальных. Проживут на несколько минут меньше их. Все бородатые, волосы жесткие, колючие. От всех разит ядреным перегаром. Рядом с костром лежал кожаный бурдюк литров на пять, опустошенный более, чем наполовину. Как предчувствовали, что скоро помирать, а пьяному легче, хотя дергались долго. Каждый сильно обслюнявил мою левую ладонь, которой закрывал им рты. Закончив с охраной, слил немного вина на руку, продезинфицировал ее, а потом отхлебнул прямо из бурдюка. Вино было средненькое, с привкусом горьковатой травы (полыни?) и запахом кожи, будто хранилось в новеньком бурдюке, заполненном в первый раз, хотя это было далеко не так. Тщательно вытерев нож об одежду убитых, обыскал их. У каждого на поясе висел кошель с генуэзскими монетами: серебряными денаро, большими (гроссо) весом в полтора грамма и малыми, которые в четыре раза легче, и золотыми дженовино весом в три с половиной грамма. У всех на реверсе крест с поперечными перекладинами на концах. Я сложил монеты в один кошель, самый новый, а остальные кинул в костер, добавив сверху сухого хвороста, чтобы быстрее сгорели. Деньги будут только моей добычей. Кочевники в Италии все равно не побывают. Разве что в рабство попадут.

Выпив еще вина, сложил в кучку трофейное оружие: копья длиной метра два с половиной, короткие мечи и ножи. Ни доспехов, ни щитов. Не охранники, а сторожа ночные. После чего отправился будить подчиненных. Они не спали, ждали меня. Увидев, что иду в полный рост, не таясь, загомонили шепотом.

— Пошли со мной, — не доходя до них, позвал я обычным голосом.

Увидев мертвых часовых, переглянулись, но ничего не сказали. Наверное, позже обсудят, без меня.

— Снимайте путы, отбирайте лучших лошадей и привязывайте к хвосту предыдущей. Остальных погоним табуном, — приказал я.

Подготовка заняла около получаса. Я выбрал справного боевого коня и поехал первым охляпкой, указывая направление остальным. За мной потянулся табун, а соратники подгоняли его с боков и сзади, не давая разбежаться. Впрочем, лошади — животные стадные. Отстать от табуна им так же страшно, как нынешним людям выпасть из любого коллектива, которые не мыслят себя вне семьи, рода, племени или хотя бы банды. Индивидуализм — это привилегия или несчастье их далеких потомков.